I. КРАТКОЕ РЕЗЮМЕ

Краткое резюме должно не просто перечислять рассматриваемые в бизнес-плане стратегические вопросы, а четко и кратко формулировать основные из них. Критически важный аспект, который должен быть освещен в кратком резюме, – это уникальная квалификация вашей компании, то есть те факторы, которые обеспечат ваш успех в условиях конкурентного рынка.

Главная цель краткого резюме – заинтересовать читающего, поэтому постарайтесь сделать так, чтобы он внимательно изучил основные моменты, план которых приводится ниже.

А. Анализ рынка

1. Характеристики целевого рынка (демографический анализ, география и т. д.)

2. Объем целевого рынка

Б. Компания

1. Потребности, которые будет удовлетворять ваша компания

2. Продукция или услуги, которые вы будете предлагать для удовлетворения этих потребностей

В. Деятельность по маркетингу и продажам

1. Стратегия маркетинга

2. Стратегия продаж

3. Ключевые факторы успеха на конкурентном рынке

Г. Продукция и услуги

1. Основные контрольные показатели

2. Усилия, предпринятые для их достижения

Д. Методы и стратегия деятельности

1. Возможности производства продукции/оказания услуг

2. Конкурентные преимущества

Е. Руководители и владельцы

1. Ключевые представители руководства и владельцы

2. Ключевые сотрудники, отвечающие за операционную деятельность

Ж.Требуемое финансирование

1. Текущие и краткосрочные потребности в финансовых ресурсах

2. Использование поступлений

3. Планы долгосрочного финансирования

З. Финансовые данные

1. Сводная финансовая информация за предшествующие периоды

2. Сводные прогнозные финансовые данные (включая краткое обоснование прогнозируемого уровня продаж)

Если ваша компания только что приступила к деятельности, вы наверняка рассылаете свой бизнес-план потенциальным инвесторам. Эти люди ежегодно просматривают сотни таких бизнес-планов, но в большинстве случаев ограничиваются прочтением лишь краткого резюме, поэтому резюме в вашем плане должно давать читателю адекватное представление о вашей деятельности и ответ на наиболее актуальный для него вопрос: «А есть ли тут что-нибудь интересное для инвестора»?

В целом краткое резюме должно занимать менее трех страниц и давать читателю достаточно полное общее представление о бизнес-плане в целом.

После краткого резюме приводится конспективное содержание бизнес-плана, призванное облегчить пользователю поиск конкретных разделов.

В содержании следует избегать чрезмерно подробного описания плана.

II. АНАЛИЗ РЫНКА

Этот раздел должен отражать ваше знание отрасли и содержать ваш анализ рынка с акцентом на основных результатах и выводах этого анализа. Что же касается подробных рыночных исследований, то их следует включать в план в виде приложений.

А. Описание и перспективы отрасли

1. Описание основной отрасли вашей специализации

2. Масштабы отрасли

а. в исторической перспективе

б. в настоящее время

в. через пять лет

г. через десять лет

3. Характеристики и тенденции отрасли (На каком этапе развития находится отрасль?)

а. в исторической перспективе

б. в настоящее время

в. в будущем

4. Основные категории клиентов

а. предприятия

б. государственные органы

в. потребители

Б. Целевые рынки

1. Отличительные характеристики ваших основных целевых рынков и сегментов рынка. (Ограничьте целевые рынки с учетом своих реальных возможностей. Попытки выхода на слишком широкий рынок зачастую оказываются неэффективными)

а. критически важные потребности

б. степень удовлетворения этих потребностей в настоящее время

в. демография

г. географическое положение

д. кто принимает решения в отношении приобретения товаров и услуг и оказывает иное влияние на их приобретение

е. сезонные/циклические тенденции

2. Объем основного/целевого рынка

а. число потенциальных покупателей

б. годовой объем реализации товаров или услуг, обеспечивающих удовлетворение потребностей, аналогичных тем, на которые рассчитаны ваши товары или услуги

в. географический охват

г. предполагаемый рост рынка

3. Доля рынка. (Укажите долю рынка, на которую вы рассчитываете, и обоснуйте ее реалистичность исходя из проведенного вами анализа рынка)

а. доля рынка

б. число потенциальных покупателей

в. географический охват

г. обоснование расчетов по планируемой доле рынка

4. Ценовые ориентиры/планируемые показатели валовой прибыли

а. ценовые показатели

б. показатели валовой прибыли

в. структура скидок (за объем, за немедленный расчет и т. д.)

5. Способы выявления представителей целевой аудитории

а. справочники

б. специализированные отраслевые издания

в. государственные документы

6. Средства массовой информации, через которые можно обращаться к целевой аудитории

а. печатные издания

б. радио/телевидение

в. источники влияния/рекомендаций

7. Цикличность приобретения товаров/услуг потенциальными покупателями

а. определение потребностей

б. изучение решений по удовлетворению потребностей

в. процесс оценки решений

г. определение лиц, ответственных за окончательный выбор и утверждение решений (руководящие сотрудники, агенты по закупкам, инженерно-технический персонал и т. д.)

8. Основные тенденции и предполагаемые изменения на ваших основных целевых рынках

9. Второстепенные целевые рынки и их характеристики

а. потребности

б. демографические факторы

в. значимые будущие тенденции

В. Результаты тестирования рынка

1. Потенциальные покупатели, с которыми была проведена работа

2. Предоставленная потенциальным покупателям информация/проведенные для них презентации

3. Реакция потенциальных покупателей

4. Важность удовлетворения выявленных потребностей

5. Готовность охваченной тестированием группы приобретать товары/услуги при различном уровне цен

Г. Время исполнения заказа (период времени между размещением заказа покупателем и доставкой товара/оказанием услуги)

1. Первоначальные заказы

2. Повторные заказы

3. Крупные заказы

Д. Конкуренция

1. Идентификация конкурентов (по видам продукции и услуг и сегментам рынка)

а. существующие конкуренты

б. доля рынка

в. потенциальные конкуренты (как долго вы будете иметь возможность разрабатывать рынок, прежде чем ваши первые успехи приведут к появлению новых конкурентов? каковы ваши вероятные новые конкуренты?)

г. прямые конкуренты

д. косвенные конкуренты

2. Сильные стороны (конкурентные преимущества)

а. способность удовлетворять потребности покупателей

б. охват рынка

в. фактические результаты и репутация

г. способность продолжать деятельность (финансовые ресурсы)

д. ключевые сотрудники

3. Слабые стороны (конкурентные недостатки)

а. способность удовлетворять потребности покупателей

б. охват рынка

в. фактические результаты и репутация

г. способность продолжать деятельность (финансовые ресурсы)

д. ключевые сотрудники

4. Важность вашего целевого рынка для конкурентной борьбы

5. Обстоятельства, препятствующие выходу на рынок

а. стоимость (инвестиции)

б. время

в. технология

г. ключевые сотрудники

д. инертность клиентов (лояльность к брэнду, существующие отношения и т. д.)

е. имеющиеся патенты и торговые марки

Е. Нормативные ограничения

1. Государственные или внутренние (клиентские) нормативные требования

а. методы соблюдения требований

б. необходимое время

в. стоимость

2. Предполагаемые изменения нормативных требований

Поскольку ваш анализ рынка является единственным обоснованием вашего прогноза продаж и цен, удостоверьтесь в том, что в данном разделе четко показана потребность рынка в ваших товарах или услугах и что вы в качестве владельца не просто понимаете эту потребность, но и способны ее удовлетворить, а также можете продавать свою продукцию или услуги с прибылью. Кроме этого, данный раздел должен включать в себя расчет вашей перспективной доли рынка на ближайшие пять лет.

III. ОПИСАНИЕ КОМПАНИИ

Раздел «Описание компании» должен содержать обзор взаимодействия всех элементов, составляющих в целом вашу компанию, однако не углубляться в детали. Большинство тем будет подробно раскрыто в других разделах бизнес-плана.

А. Характер вашего бизнеса

1. Неудовлетворенные потребности рынка

2. Метод (методы) удовлетворения таких потребностей (продукты и услуги)

3. Частные лица и организации, имеющие такие потребности

Б. Ваши отличительные преимущества (ключевые факторы успеха)

1. Высочайшее качество удовлетворения потребностей клиентов

2. Эффективность производства продукции/оказания услуг

3. Кадры

4. Географическое расположение

Составление этого раздела — это первая настоящая проверка вашей способности объяснить, в чем суть вашего бизнеса. Если тот, кто читает ваш бизнес-план, не увидит четкого описания ключевых принципов деятельности вашей компании, ему станет ясно, что вы сами не очень хорошо их себе представляете. Поэтому вы должны быть абсолютно уверены в том, что в данном разделе кратко и точно изложена суть нового бизнеса.

IV. РАБОТА В ОБЛАСТИ МАРКЕТИНГА И ПРОДАЖ

В эту часть вашего бизнес-плана нужно обязательно включить и общую, и конкретную информацию. Здесь требуется дать описание работ, проведение которых позволит вам выйти на уровни продаж и прибыли, которые указаны в прогнозной или условной финансовой отчетности.

А. Общая стратегия маркетинга

1. Стратегия выхода на рынок

2. Стратегия роста

а. за счет собственных ресурсов

б. поглощение

в. франчайзинг

г. горизонтальный рост (предложение одинаковых продуктов различным пользователям)

д. вертикальный рост (предложение продуктов на различных уровнях цепочки сбыта)

3. Каналы сбыта (включая уровни скидок/рентабельности на каждом этапе)

а. изготовители оборудования

б. собственный персонал

в. дистрибьюторы

г. розница

4. Коммуникативные средства

а. продвижение товаров/услуг

б. реклама

в. связи с общественностью

г. прямые продажи

д. печатная продукция (каталоги, брошюры и т. д.)

Б. Стратегии продаж

1. Торговый персонал

а. собственные силы или независимые представители (преимущества и недостатки вашей стратегии)

б. размер

в. набор и обучение сотрудников

г. оплата

2. Процесс продаж

а. определение перспективных клиентов

б. классификация перспективных клиентов по приоритетности в. количество заявок/предложений по продажам за отчетный период

г. среднее количество заявок/предложений по продажам на один реализованный заказ

д. средний размер реализованного заказа в денежном выражении

е. средний размер повторного заказа в денежном выражении

Не следует недооценивать важность представления хорошо обоснованной стратегии продаж в этом разделе. Многие компании, производящие прекрасные товары и услуги, вынуждены прекращать деятельность из-за отсутствия эффективного способа проложить дорогу к двери потенциального клиента.

V. ПРОДУКТЫ И УСЛУГИ

При составлении этого раздела необходимо отчетливо представлять себе, кто будет его читать. На большинство сторонних читателей бизнес-плана изобилие подробностей производит отрицательное впечатление. Не стоит превращать этот раздел бизнес-плана в руководство по внутренним правилам и процедурам для ваших сотрудников.

А. Подробное описание продукта/услуги (с точки зрения пользователя)

1. Конкретные преимущества продукта/услуги

2. Способность отвечать потребностям клиента

3. Конкурентные преимущества

4. Текущее состояние (идея, прототип, пробные выпуски и т. д.)

Б. Цикл продукта

1. Описание статуса продукта/услуги с точки зрения всего цикла

2. Факторы, которые могут изменить предполагаемый цикл

а. продлевающие цикл

б. сокращающие цикл

В. Авторские права, патенты, коммерческие тайны

1. Оформленные или находящиеся в процессе оформления авторские права или патенты

2. Предполагаемые заявки на получение авторских прав/патентов

3. Ключевые признаки ваших продуктов или услуг, которые не могут быть оформлены авторскими правами или патентом

4. Ключевые признаки ваших продуктов или услуг, которые подпадают под категорию коммерческой тайны

5. Юридические соглашения, заключенные с владельцами и сотрудниками

а. соглашения о неразглашении информации

б. соглашения об отказе от конкуренции

Г. Научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы

1. Проводящиеся работы

2. Будущие работы (укажите основные этапы)

3. Предполагаемые результаты научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ

а. создание новых продуктов или услуг

б. создание нового поколения существующих продуктов или услуг

в. продукты или услуги в дополнение к существующим

г. продукты или услуги взамен существующих

4. Другие научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы, ведущиеся в вашей отрасли

а. прямые конкуренты

б. непрямые конкуренты

в. поставщики

г. клиенты

В этом разделе необходимо сделать акцент на уникальных способностях вашей компании удовлетворить потребности рынка. Старайтесь не слишком критиковать продукты ваших конкурентов, поскольку естественной реакцией читающего, который не работает в вашей организации, будет сочувствие к вашим конкурентам. Сосредоточьтесь на позитивных аспектах способности ваших продуктов удовлетворить имеющиеся потребности рынка. Пусть те, кто читает бизнес-план, сделают собственные выводы о ваших конкурентах на основе объективной информации, которая изложена в этом разделе и в разделе «Анализ рынка».

VI. МЕТОДЫ И СТРАТЕГИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

В этом разделе, как и в предыдущем, избыток деталей может отвлечь внимание от остальной части бизнес-плана. Следите за тем, чтобы степень детализации соответствовала конкретным запросам тех, кто будет пользоваться вашим бизнес-планом.

А. Организация производства/оказания услуг

1. Собственные ресурсы

2. Сторонние ресурсы (субподрядчики)

Б. Возможности по организации производства/оказания услуг

1. Собственные ресурсы

2. Сторонние ресурсы (субподрядчики)

3. Предполагаемый рост объемов

а. инвестиции

б. новые факторы, влияющие на стоимость (прямо и косвенно)

в. сроки

В. Конкурентные преимущества вашей организации

1. Методика

2. Опыт

3. Экономия за счет объемов

4. Низкие прямые издержки

Г. Поставщики

1. Определение поставщиков по ключевым элементам производства

а. первичные

б. вторичные

2. Требования к срокам поставок

3. Оценка риска, связанного с отсутствием ключевых элементов

4. Описание имеющихся и предполагаемых договорных отношений с поставщиками

Поскольку на этом этапе многие аспекты вашего нового бизнеса являются всего лишь теоретическими выкладками, следует обратить особое внимание на то, чтобы конкретная деятельность соответствовала информации, указанной в прогнозной финансовой отчетности. После начала работ любые несоответствия в двух этих областях станут причиной неприятных сюрпризов.

VII. РУКОВОДИТЕЛИ И ВЛАДЕЛЬЦЫ

Таланты и умения команды ваших менеджеров — это часть немногих понастоящему уникальных аспектов вашей компании. Если вы намерены использовать бизнес-план для привлечения инвесторов, в этом разделе необходимо подчеркнуть таланты и умения ваших менеджеров, а также указать, почему они составляют часть преимуществ вашей компании, которую вашим конкурентам будет сложно воспроизвести. Не забывайте, что люди инвестируют в людей, а не в идеи. Не рассматривайте этот раздел бизнес-плана с точки зрения обсуждения будущей структуры собственности с потенциальным инвестором. Просто изложите существующее положение дел.

А. Структура руководящего состава

1. Блок-схема руководящего состава

2. Словесное пояснение блок-схемы

Б. Ключевые руководители (в приложении к бизнес-плану должны быть приведены их полные биографии)

1. Имя и фамилия

2. Должность

3. Краткое описание должности, включая основные обязанности 4. Основная сфера ответственности и полномочий на предыдущих местах работы

5. Уникальные знания и опыт, составляющие вклад в отличительные преимущества вашей компании

6. Ставка и уровни оплаты труда (убедитесь, что они разумны — не слишком высокие и не слишком низкие)

В. Планируемое расширение руководящего состава

1. Должность

2. Основные обязанности и полномочия

3. Требуемые знания и опыт

4. Процесс подбора и найма

5. Срок контракта

6. Ожидаемый вклад в успех компании

7. Ставка и уровни оплаты труда (убедитесь, что они соответствуют сложившейся рыночной практике)

Г. Организационно-правовая структура

1. Корпорация

а. корпорация типа С

б. корпорация типа S

2. Товарищество

а. полное

б. с ограниченной ответственностью

3. Индивидуальное частное предприятие

Д. Владельцы

1. Имена и фамилии

2. Доля собственности (в %)

3. Степень участия в делах компании

4. Форма собственности

а. обыкновенные акции

б. привилегированные акции

в. партнер с полной ответственностью

г. партнер с ограниченной ответственностью

5. Нераспределенные эквиваленты акций

а. опционы

б. варранты

в. конвертируемые долговые обязательства

6. Обыкновенные акции

а. разрешенные к выпуску

б. выпущенные

Е. Совет директоров

1. Имена и фамилии

2. Должность в совете

3. Степень участия в делах компании

4. Опыт прежней работы

5. Вклад в успех компании

а. в прошлом

б. в будущем

Поскольку ваша руководящая команда — это то, что коренным образом отличает вас от других, не забудьте подчеркнуть опыт прежней работы и квалификацию ваших менеджеров и указать, какой именно вклад в успех ваших товаров/услуг и вашей компании они смогут внести. Это особенно важно при поисках финансирования.

VIII. ТРЕБУЕМОЕ ФИНАНСИРОВАНИЕ

Здесь следует описать любое новое или дополнительное финансирование, отраженное в прогнозной финансовой отчетности. При необходимости можно представить альтернативные сценарии финансирования. Соответствующая прогнозная финансовая отчетность приводится в следующих разделах бизнес-плана.

А. Текущие потребности в финансировании

1. Объем

2. Сроки

3. Тип

а. финансирование за счет выпуска акций/привлечения вкладов

б. заемное финансирование

в. промежуточное (мезонинное) финансирование

4. Условия

Б. Требования по финансированию на следующие пять лет

1. Объем

2. Сроки

3. Тип

а. финансирование за счет выпуска акций/привлечения вкладов

б. заемное финансирование

в. промежуточное (мезонинное) финансирование

4. Условия

В. Использование финансирования

1. Капитальные затраты

2. Оборотный капитал

3. Погашение долга

4. Сделки приобретения

Г. Долгосрочные финансовые стратегии (стратегии выхода)

1. Выход на открытый фондовый рынок

2. Выкуп контрольного пакета

3. Приобретение другой компанией

4. Параметры и сроки обслуживания долга

5. Ликвидация предприятия

Не забудьте, что инвесторы будут искать альтернативные стратегии выхода из проекта, поскольку их основное соображение — норма окупаемости инвестиций, а первичное размещение акций на открытом рынке не всегда возможно. Поэтому от вас требуется проявить гибкий и творческий подход в разработке возможных вариантов, учитывая такие последние тенденции, как слияния/приобретения и стратегическое партнерство. Детали можно проработать позднее, но уже с самого начала инвесторы должны быть уверены, что при разработке общей стратегии бизнеса вы учитываете их основные цели и задачи.

IX. ФИНАНСОВЫЕ ДАННЫЕ

Раздел «Финансовые данные» содержит финансовое обоснование всей информации, изложенной в других разделах. При необходимости сюда можно включить различные перспективные сценарии.

А. Финансовые данные за прошлые годы (если требуется — за последние три-пять лет)

1. Годовая отчетность

а. отчет о прибылях и убытках

б. баланс

в. отчет о движении денежных средств

2. Наименование аудиторской фирмы и вид заключения

а. аудит

б. проверка

в. компиляция отчетности

Б. Прогнозные финансовые данные (на последующие пять лет)

1. На следующий год (помесячно или поквартально)

а. отчет о прибылях и убытках

б. баланс

в. отчет о движении денежных средств

г. смета капиталовложений

2. На последующие четыре года (поквартально и/или по годам)

а. отчет о прибылях и убытках

б. баланс

в. отчет о движении денежных средств

г. смета капиталовложений

3. Краткий обзор существенных допущений

4. Тип прогнозных финансовых данных

а. прогноз (оценка руководства)

б. перспективная оценка (сценарии «что, если»)

5. Привлечение к работе сертифицированных бухгалтеров (если привлекаются)

а. обобщение документации

б. согласованные процедуры

в. проверка

г. обследование

В. Анализ

1. Финансовые отчеты за прошлые периоды

а. анализ показателей

б. анализ тенденций в графическом представлении

в. сравнение с компаниями-аналогами

2. Прогнозные финансовые отчеты

а. анализ показателей

б. анализ тенденций в графическом представлении

Раздел «Финансовые данные» — это еще одна область, где специальные знания могут оказать неоценимую помощь. Если среди ваших менеджеров нет никого, кто располагал бы достаточным опытом в области финансов, вам потребуется привлечь к работе независимого консультанта.

X. ПРИЛОЖЕНИЯ ИЛИ ДОПОЛНЕНИЯ

Здесь можно представить любую дополнительную или конфиденциальную информацию, которая может оказаться полезной тем, кто будет читать ваш бизнес-план, но не предназначена для всех, кто получает основную его часть. Поэтому приложения и дополнения должны быть оформлены как отдельная от других разделов плана брошюра и передаются для ознакомления по необходимости.

А. Биографии ключевых менеджеров

Б. Иллюстрации продукции

В. Профессиональные рекомендации

Г. Анализы рынка

Д. Публикации, иллюстрирующие положения бизнес-плана

1. Статьи в журналах

2. Ссылки на книги

Е. Патенты

Ж.Значимые контракты

1. Аренды

2. Продажи

3. Закупки

4. Соглашения об образовании партнерств/распределении участия

5. Соглашения об опционах на акции

6. Трудовые соглашения/соглашения об условиях оплаты

7. Соглашения об отказе от конкуренции

8. Страхование

а. ответственность за продукцию

б. ответственность за действия руководителей и должностных лиц

в. общая ответственность перед третьими лицами

В некоторых случаях чем объемнее бизнес-план, тем меньше вероятность того, что потенциальный инвестор внимательно его изучит. Несмотря на это, вы должны суметь продемонстрировать потенциальным инвесторам, что вы выполнили все необходимые при подготовке бизнес-плана этапы и что все содержащиеся в плане положения подкреплены исчерпывающими выкладками. Используя приложения и прочие сопроводительные материалы, вы можете сделать так, чтобы бизнес-план не отпугивал потенциальных читателей своим объемом, но при этом содержал дополнительную информацию, с которой они могли бы ознакомиться в случае необходимости.

Имеются более глубокие, еще дорыночные причины, по которым бытие российских консультантов происходит в виде регулярных попыток заработать деньги на консультировании друг друга по способам консультирования. Причины эти носят системный характер. Дело в том, что пирамидальные начинания в интеллектуальном сервисе также органичны, как и в других сегментах. Финансовые, товарные и сервисные пирамиды являются первыми, вторыми и третьими производными от пирамидальных конструкций, которые все как одна выстроены на чистой надежде. Здесь мы имеем в виду не надежду неофита, состоящую в его желании научиться все это, — товары, услуги, займы, — продавать и тем самым заработать право перехода на следующую ступень системы сетевой или структурной продажи.

Речь идет о совершенно других материях.

Надежда не всегда умирает последней. Но последней она продолжает давать повод для своей эксплуатации. Человек надеющийся платежеспособен. Или, уж во всяком случае, кредитоспособен. Именно потому любая тирания — это бизнес малых вложений, из коих самое малое — это надежда.

3. Фрейд никогда не строил пирамид и не зарабатывал на неофитах. В Вене он много лет по средам проводил свой семинар по психоанализу. Его ученики О. Ранк, А. Адлер и К. Юнг соорудили первую ступень будущей пирамиды. В ее основании лежали их собственные комплексы. Они проявлялись при расхождении с учителем лишь в форме теоретических конструкций, чуть менее эпатажных, нежели использованные оригиналом. Последующие шаги значительно увереннее совершили другие психоаналитики. Критерий реализуемости возобладал над критерием истинности. Пирамида пошла в рост не по замыслу основателя, а вопреки ему — по законам человеческой природы. Адекватность этих законов самому учению, развиваемому таким экстенсивным образом, не может служить определяющим фактором в действиях

раскольников-пирамидостроителей.

Из истории цивилизации, то есть — из практики, часто повторяющей одни и те же сюжеты, следует весьма важный для меня вывод. Адекватность человеческой природе — это дефицитное и избирательное системное качество, которым может обладать или учение (услуга, товар), или техника его продвижения на рынок (система продаж, маркетинговая технология). В этом

«или-или» кроется извечная драматическая коллизия. Ее циклическим воспроизводством человечество занимается давно — с тех пор, как располагает способностью к рефлексии. Этим «или-или» обеспечиваются очень разные ценностные системы. В этих разных ценностных системах живут очень разные люди, которые вряд ли могут друг другу нравиться и, тем более, вряд ли могут работать друг с другом. Востребованность того и другого «или» редко бывает равномерной и никогда не бывает одновременной. Массовому производству и массовой культуре нужен Сальери и не нужен живой Вольфганг Амадей. Менеджер может совершенствовать товарные качества первого и тем самым способствовать его продаваемости. Маркетер может оценить посмертный спрос на второго, а также может заработать на этом спросе. Пределы для такого процесса определяются все тем же рынком. Продавать способ продажи приятнее и выгоднее, чем покупать еще не написанный «Реквием». Самое разорительное занятие — родиться его автором и решиться до конца нести сей крест…

Похоронившая творца пирамида растет и поэтому перестает компоноваться в размер сотворенной им экосистемы. Пирамиде становится некуда расти далее. Гибкий и циничный сетевой маркетинг, этот технологически завершенный инструмент победы посредственности над гением, сам будет неминуемо предан глобализации и разложению. И вот уже Гарик Сукачев всерьез озабочен засильем дурного вкуса и удушающим истинную культуру разгулом дешевой, но выгодной попсы. Цикл завершен. Время кануло во времена каннунов. Электронный циферблат кажет одни нули. Компьютерные сети парализует ввиду надвигающейся информационной катастрофы. Блатная сыроежка завыла о кризисе истинно философского стеб-рока. Может быть, только сейчас

где-нибудь в захолустном Зальцбурге маленький мальчик потянется к клавишам допотопного клавесина…

Академик И.П.Павлов у себя в Колтушах тоже не строил пирамид. Он, опять же – по средам, много лет оттачивал свой метод. Развивал учение об условных рефлексах и о сигнальных системах. Создавал школу физиологии высшей нервной деятельности. Осознавал себя современником 3. Фрейда и даже написал о сходстве подходов и об их различии (3). Первым шагом к возведению грандиозной пирамиды имени Павлова явились обстоятельства, связанные с его кончиной, последовавшей в 1936 году. Ближайшие ученики тут же старательно канонизировали все, что могли, включая полемические выпады и ошибки учителя. Далее последовало уничтожение других школ, возникла репрессивная техника межнаучных контактов, грянула отмена психологической науки в целом и т.д. Психофизиология стала не только материалистической, но и вполне классовой. Пирамида обросла собственной инквизицией. К ней ступенями приросли в граните и бронзе выполненные исторические решения двух и даже трех академий. Их совместные сессии были названы «павловскими». Лежащая внутри пирамиды мумия нобелевского лауреата, ничего не производя, работала на уже не подвластный ей образ непререкаемо верного учения о высших психических функциях человека. В новой интерпретации учение о человеке в целом уже просто капало из фистулы. То есть – вытекало из экспери ментов с «плевой железкой» собаки. А также из опыта нещадной эксплуатации вуппертальских рабочих, совершаемой в пользу финансирования фундаментального труда по их окончательному освобождению.

Фараон-мейкинг по проекту персонального автопромоутера Трофима Лысенко был свершен по еще более простой схеме. Свою пирамидку «народный академик» возводил сам. Хоть и с обязательным жертвоприношением, но, судя по всему, не питая особых иллюзий насчет ее долговечности. Эта локальная стройка велась под сенью возведения Главной Пирамиды. Оба корифея генетики и селекции спешили долго жить. Меньшому достался стройматериал из отходов старшого и уж слишком проверенные кадры. Толпы верных последователей скорее напоминали воспетый А. Галичем «парад уродов» (5), чем основание следующего яруса.

Скорость смены циклов возросла – сказался разгул информационных технологий, доставшихся детям двадцатого съезда и «внукам саркофага» в наследство от «публичной девки империализма». Доктора стали успевать к дегустации ими же приготовленных лекарств. В. Лобановский играл совершенно не в тот футбол, который исповедует как тренер. Изобретатель Б. Гейтс не успел стать жертвой акулы типа нынешнего главы «Майкрософта». Победа в борьбе за существование особи не сулит ей длительного и безмятежного счастья. Наступает этап борьбы за качество существования. За право управлять этой борьбой. Далее — за право наделять таким правом. И так — до полной мумификации субъекта переживания надежды, до его погребения внутри многоступенчатой пирамиды надежд. Надежд не всегда сбывающихся, но всегда неутолимых. Пирамида надежд строится на том, что субъекту предлагают внутри пирамиды реализовать любую имеющуюся у него идею. Человек, попавший в пирамиду, хочет уже не совсем того, что он хотел до того, как туда попал. Человек, взошедший на следующую ступеньку, хочет уже только того, что ему диктует пирамидостроитель. Человек, взявший еще на одну ступеньку больше, — это уже не человек. Это фараон. Я бы сказал — виртуальный и интерактивный фараон. Пирамида ему нужна для смерти, до смерти и после жизни. Строительным материалом быть проще, полезнее и приятнее, чем быть человеком. Строительный материал, пожелавший снова стать человеком, рискует стать строительным мусором. Кроме того, в фараоньем стаде, занимающемся фараоньим делом, сохранять что-либо человеческое как-то неловко. Из пирамиды нет беспрепятственного выхода назад, к людям. Фараонова челядь гонит неофита вовнутрь пирамиды, на переработку в новое, сугубо строительно-архитектурное качество.

Прелесть переживаемого нами момента состоит, на мой взгляд, в следующем. Современные пирамиды надежд строятся не на века, а до первой ревизии. Поэтому в качестве начального вклада вновь прибывшим уже не предлагают вложение своей жизни или жизни своих близких. Есть с остекленевшими глазами родную землю и страстно целовать флаг больше не требуется. Идеологическая машина тоталитарного государства как раз и была пирамидой Глобальных Надежд Одноразового Использования с отсроченным вложением основного ресурса. Отсроченным на время, которое истекает по Обстоятельствам, Определяемым Основателем пирамиды.

Мое частное вложение состоялось при обстоятельствах, которые основатель пирамиды не смог учесть в полной мере. Срок, начиная с которого мое вложение возвращается вкладчику (по частям и беспроцентно), известен многим. Эмиссия произошла 5 марта 1953 года. Эмитент до сих пор скалится с портретов, выносимых для проветривания в ритуальные дни. Обманутые вкладчики по этим дням демонстрируют усопшему свою готовность вложить в основание пирамиды уже никому не нужный ресурс.

Я входил в эту жизнь с чувством невыполненного (и неоплатного) долга. Советская идеологическая машина штамповала должников. Мы были готовы при случае рассчитаться родителями, подозрительно сложными по сравнению с горячо и настойчиво любимой системой. Наши собственные еще несостоявшиеся жизни были мелкой разменной монетой, и вожди учили нас радоваться этому (чувство казенной радости я отчетливо помню). Укоренившееся предательство называлось преданностью. Неокрепшая душа исподволь принимала форму пулеметной ленты. В середине пятидесятых больше всего на свете я боялся, что не выдержу пыток и на допросе у наших с Ним общих врагов выдам какую-то Тайну. Не было важно — какую именно. Наличие тайны было обязательным условием существования гражданского мифа. Аркадий Гайдар писал: «Что это за страна? – воскликнул тогда удивленный Главный Буржуин. — Что же это за такая непонятная страна, в которой даже такие малыши знают Военную Тайну?» Из подворотни вторил классово близкий гнусавый тенорок: «Он предлагал мне деньги и жемчуга стакан, чтоб я ему, подлюге, выдал секретного завода план…» В итоге все заканчивалось как надо — «советская малина врагу сказала нет!». Что и требовалось доказать. «Я, как и весь советский народ…».

Шестидесятые навалились вседозволенностью и необыкновенной, я бы сказал, естественной легкостью морального смещения. Это было похоже на передергивающийся во время киносеанса кадр. Что-то на секунду заклинило в проекторе. Пленку чуть перекосило, звук замяучил и пропал. На экране мелькнули отверстия перфорированного края ленты. Зрителям в зале почудилось, что их просто обманывают. Тут же восстановилось стрекотание киноаппарата, лента побежала быстрее, изображение вернулось раньше звука. Дух времени продолжился в мистически запыленном луче люмьеровой дразнилки. Актеры, играющие молодых героев, как-то сразу все действительно помолодели. И перестали делать вид, что им безмерно радостно жить. Отсутствие железной уверенности в собственной хронической правоте еще долго воспринималось как некий эстетический прием, как мировоззренческая провокация. Люди жаждали рецепта счастья. Рецепт последовал незамедлительно. Эфир наполнился елеем. А также шармом, наивом и интимом, дозированным до минимума. Все произошло под три задушевных аккорда в ре-миноре и под записанный на пленку хруст валежника. От одних и тех же кухонь уходили на вече в Политехнический, в Мурманскую ссылку или куда далее – в мордовские лагеря. Народные советские писатели Э. Хемингуэй и Э.М. Ремарк не застили свет деревенщикам. А может быть, те еще не собрались с духом, чтобы в этом признаться? Тоже ведь сидели по кухням… Свежепереведенного Сэлинджера можно было вовсе не читать, достаточно было знать фамилию. Пассажиры «Синего троллейбуса» (последнего, случайного) ни капельки не раздражали население «Голубых городов». Люди хором пели о разном, еще не замечая этого. Человеческое ухо едва начинало отвыкать от простых, как артобстрел, и столь же бесспорных истин. Медведи осторожно терлись о земную ось. Голоса, доносившиеся «из-под глыб», никак не мешали абсолютному большинству верить в то, что «в своих дерзаниях всегда мы правы». Будущий брутальный адепт державное™, евразийской посконности и домотканности, а также соборности, монаршей милости и Божьего промысла, напевая про летний дождь, мирно шагал по Москве. Пролетарская, вполне дядистепина нагловатость шалуна была бы возмутительна для его нынешних почитателей. Мракобесие еще только примеряло маску столбового крестьянства. Насмешливый, молодой и свободный Никита был им пока без надобности. Отогревшаяся в «оттепель» страна с трепетом вдыхала свой «Глоток свободы» между камерой усатого и психушкой бровастого. Будущие непримиримые функционеры и несгибаемые диссиденты горели пока еще одним романтическим огнем. Диспуты о любви, дурашливое слово «дружище», безыдейный «Старый клен» заботливо и вполне терапевтически баюкали тревожную молодость невротиков из «Заставы Ильича». Обретая человеческое лицо, социализм столь же быстро терял бордово-алое однообразие расцветки и предсказуемость, достойную летящего помидора. Ветер перемен весело нес русский челн в полынью, разделявшую льды расстрельной и застойной эпох…

Позже, в университете, мне объяснили, что существует такой вот принцип историзма. За все годы нашей многоступенчатой учебы я, как и весь советский народ, шесть раз выучил одну и ту же историю под разными названиями. Факты история излагала и даже истолковывала. Но принципа историзма наука сия не содержала. О каких принципах может идти речь, если минувшие войны и революции раз в 10-15 лет меняли свой состав и фактологию задним числом и при живых свидетелях почти полностью. Поэтому мне было на самом деле не понятно, что с этим опущенным самими историками историзмом можно сделать при изучении корреляционного и факторного анализа или, скажем, дифференциальной психологии, у которой, кстати, и своих проблем всегда хватало. В методологическом разделе любого учебника было сказано, то есть – дано понять, что если я в своей будущей научной деятельности не учту принцип историзма (форма учета как бы не обсуждалась), то что-то такое у меня в жизни не произойдет. Не случится. Философию, то

есть – косвенную методологию, нам преподавал вспыльчивый и апоплексичный специалист по свободе личности при социализме. Отдыхая от этого занятия, он еще и секретарствовал в парткоме, боролся с курением в общественных местах, с удлиненными волосами и космополитизмом. Возможно, поэтому я не внял предупреждению о пагубном влиянии исторической беспринципности на прикладное антроповедение. К принципу историзма меня значительно позже, в 1983 году, вернул Г.П. Щедровицкий.

В Одессе, на летнем семинаре по экологии и природопользованию, проходившем в Доме ученых на Сабанеевом мосту, Георгию Петровичу зачем-то понадобился конвейерно-механический образ исторического процесса. Мне показалось, что такой образ исторического процесса транслирует принцип историзма менее противоречиво, чем штатный идеолог, страдающий одновременно и от трезвости, и от цирроза. Вот этот образ. Несколько разновеликих лент чудовищного транспортера, то ускоряясь, то останавливаясь, двигались в разные стороны под разными углами друг к другу. Заданная учебниками по диалектике плавная метода изложения была опрокинута рваным ритмом и техникой выполнения пластического этюда. На очень громко и весьма картаво тарахтящих лентах щедровитянской модели тряслась и ссыпалась на пол транспортируемая масса. Субъект творения переваливался с ленты на ленту, застывал и менял направление своего движения. Он слипался в сгустки и комки, тут же разламывался и мельчал до песчаных ручьев. Затем он вновь куда-то тек, застывал и перемешивался. В некоторых сгустках и комках происходили удивлявшие самого рассказчика рефлексивные подвижки. По иным законам развивалась некая параллельная реальность. Происходило рефлексивное, авторское сопровождение всего этого нестройного движения из неоткуда в никуда.

Спустя несколько лет я узнал, что мыслящая, способная к ауторе-флексии и к реинкарнации образов былого космогоническая масса из «Соляриса» появилась у Стругацких в период их увлечения Московским методологическим кружком. Так сложилось исторически — пирамиды надежд возводятся мощью этого транспортера.

А по твердым граням величественного сооружения могут ползать уже любые интерпретаторы застывшей среди раскаленных песков определенности — от муравьев до наполеоновских гвардейцев с пушками.

Вот текст из анкеты, распространенной по Internet начальником одной из консультативных организаций: «Если Вы не сочли возможным ответить на второй и третий пункты нашей анкеты (в этих пунктах автор анкеты любезно предлагает уважаемому коллеге-консультанту сообщить свои технологические ноу-хау, а также информацию о своих клиентах за последние годы. — Ю.К.), то мы, к сожалению, не будем иметь возможности включить Вас в реестр рекомендуемых нами консультантов». Было бы точнее: «Мыло и веревку участники конференции получат сразу после регистрации. Пожалуйте на вечернюю дойку, уважаемые коллеги…»

Разумеется, что подобный текст могло создать только безмятежное дитя пирамидальной системы. Формальная вежливость и консервированная ученость создают ощущение стиля. Просто и без затей, как «бычки в томате». Но не как закуска, а как «ихтиология пасленовых». Правда, над академической куртуазностью стиля торчат ослиные ушки развитого социализма. Партийно дышащий человек, как известно, вдыхает веру масс в светлое будущее и выдыхает твердые гарантии в сжатые сроки. Он не может скрыть своего глубокого и обоснованного неуважения к налогоплательщику. Миф о первых среди равных создал пирамидального человека и надежно защитил его от адекватности. Лишившись этого мифа, то есть – оставшись наедине со своими метаболическими обстоятельствами, пирамидалыцик мгновенно превращается в спинальный препарат, в обезглавленную лягушку. Жизнь без головы — это жизнь. Вырвавшись из корявых рук лоботряса-первокурсника в белом халате, потерявшее мифоноситель существо еще долго и бодро скачет через открытую дверь лаборатории по университетскому вестибюлю. Или по рыночной площади. Или по парламентской трибуне. Ему уже все равно. Чтобы не сойти с ума, его достаточно просто не иметь. Не нужно быть таким наивным и нахальным и искать иной путь в новые времена. Экстерпация лобных долей и лоботомия наиболее эффективны.

Мне известны консультанты, которые подрядились за неделю на заказ выдоить из нескольких десятков номенклатурных голов всего лишь одну русскую национальную идею. Какой она может быть в стране с двадцатью процентами юридически равноправного мусульманского населения (а этот процент прирастает многодетностью и крепчает ваххабизмом, фундаментализмом и памятью о зачистках и депортациях) и с тридцатью процентами не помнящих родства коммунистических язычников, — никто помыслить не успел. Мероприятие скончалось, так и не приходя в сознание — ни в национальное, ни в классовое, ни в интеллектуально просветленное. А кич-шоу состоялось. Кич – это широко доступный стилевой и эстетический наркотик, способный блокировать адекватность психического отражения. Без кича моральный шок мог бы вырасти до размера социального явления. На манер стукачества, приобретенного иммунодефицита или табакокурения. А с ним это удел десятка обделенных жизнью умников. И только.

Тренинговый кич, как массовое консультативное явление, выступает прямым следствием экономического кризиса. Антикризисные спекуляции знаменуют бурный рост пирамидостроения, а не повышенный спрос на консультативные технологии. Чем глубже тупик — тем иррациональнее панацея, в которую готовы поверить его обитатели. Пирамида стала материализовавшимся отказом человеку в его праве на свой горизонт. Мне, как и популярному киногерою, птичку жалко. Птичка экономической свободы в России, начиная с «абалкинской удавки» (объем проводок ограничивался в увеличении тремя процентами на тот же период за год, превышение каралось прогрессивным налогообложением) и кончая закрытыми аукционами «для своих», — эта птичка имела очень мало шансов. Страна обманутых вкладчиков вела неравную борьбу со своим несокрушимым чиновничеством. Видимо, кооперативы 1987-1990 годов были доступны слишком для многих. Правила игры пришлось пересмотреть. Во времена НЭПа это называлось «играть с большевиками в 21». Начальственный партнер менял правила согласно своему фарту — играл то в «17», то в «91». И всегда выигрывал. Пока не оставался наедине с собой по причине отбытия партнера на Соловки, в абстиненцию или в иную эмиграцию — вплоть до всамделишней. Оставшись, победитель приступал к новому общенародному проекту — квартирному, автомобильному, социальному, пенсионному, акционному, аукционному, акцизному, лотерейному, многопартийному и пр.

Совместные предприятия (СП) с половинным капиталом оттуда были доступны комсомольскому и внешторговому люду. Прежде всего. Старые связи были их капиталом. Для всех прочих СП были притягательны заложенными в законодательство льготами. Вкладчик с опаской, но все же потянулся к этому входу в следующую шлюзовую камеру. Однако деньги потекли не только сюда, но и отсюда — вверх по течению. Деньги вообще имеют свойство, как выяснилось, передвигаться туда, где им хорошо и можно размножаться. Экономические законы не нужно принимать в Думе. Они существуют. И все. А реальная экономика как бы не видит смысла в термине «теневая». Товарная масса катастрофически не поспевала за процессом обналички. Вывоз капитала население освоило быстрее, чем на это уповали вороватые радетели интересов братских партий. Вход в шлюз был искусственно ограничен. А вскорости, естественно, закрыт. Как говорил М. Жванецкии, «а на всех и не рассчитывали».

После «павловской» конфискационной реформы, черного вторника и иных пакостных проделок начальства разговоры о «цивилизованном предпринимателе» стало не с кем вести. Налоги в этой стране уже никто из ныне в ней живущих добровольно все равно платить не будет. Даже самые справедливые налоги. Пирамида стоит. Надежды иссякли. В самой пирамиде ее первостроители тем временем нарыли огромное количество нор и тайных ходов, которые ведут к ресурсохранилищам, расположенным вблизи фараоновой усыпальницы. Пенсионные и ветеранские фонды, НТТМовская комсомольская кормушка, уникальный фонд спорта (льготы на ввоз, производство и продажу алкоголя и табака — нашему спорту без этого никак), огромное количество дыр и щелей регионального масштаба, федеральные, суверенные и муниципальные потоки — налоговикам стало невмоготу черпать воду решетом. Правоохранители, отчаявшись, настроили ведомственных пирамид. Дать взятку, чтобы взять взятку и при этом не сесть. Дать взятку, чтобы дать взятку тому, кто не у каждого возьмет – чтобы занять кресло, сидя в котором, можно и взятку взять, и взяточника сдать в нужный момент подолгу службы — на таких связках висит вся система. Пирамиду перетрясли, убрали компрометирующие державную идею демократические элементы, построили заново. Надежд не осталось ни у кого.

В такой системе все управление является внутрифирменным. Макроэкономика — красивым термином или досужим вымыслом. Реструктуризация долгов и обещание нового транша — не более чем приглушенными на большом расстоянии кросс-культурными знаками внимания с других планет. Вот пример системной управляемости, который мне привел один из клиентов после нескольких лет сотрудничества с управляемой им структурой. В одно из высокоинженерных оборонных ведомств СНГ поступила команда, обязательная к исполнению на уровне начальников родов войск и начальников штабов. Вслед за получением команды по всей иерархии системы забегали начальники и спецы всех рангов. Но в итоге все осталось, как и было до получения команды. Плюс несколько инсультов. В узком звене «человек-машина», на уровне непосредственного исполнения, мирно спал опохмелившийся с утра механик. Как выяснилось, ему в этой системе бояться некого. Абсурдность и принципиальную невыполнимость всех действующих и всех неотмененных должностных инструкций он давно доказал примером своей долгой и счастливой жизни. А без него…

Мы давно уже находимся в автономном плавании. Без шансов на фрахт. С протухшей бункеровкой. С командой, создавшей этот проект и располагающей полной монополией на свою некомпетентность. Консультант, владеющий эффективными технологиями, — это и на самом деле Сталкер. Он нужен Зоне не более, чем порядочный чиновник — руководству налоговой инспекции в соседнем районе. Системообразующая функция состоялась по пирамидальным критериям. Культура пирамиды и порожденная в ее недрах система продаж давно съели товарное качество продаваемого.

Очевидно, что последней умирает не надежда. Последней рушится пирамида надежд, исчерпав потребляемый ею ресурс. Строителям очередного сооружения придется придумывать приемлемую для народа крутизну пирамиды и добиваться оптимальных сроков поставки свежего стройматериала. При этом миру будет в очередной раз явлено бессилие западных менеджмент-технологий. Отечественный административно-командный дичок есть система с высокой степенью зашиты. Как система он ассимилирует или отторгает любые частные вкрапления элементов чуждой культуры. Поэтому все, чем реально располагает российский менеджмент, — это или отечественные технологии, или западная косметика.

Российский менеджмент очень похож на ослика из «Кавказской пленницы» Л.Гайдая. Ослику туда не надо. И чем больше культурных образцов поступает оттуда, тем меньше упрямец желает за ними следовать. Дело, разумеется, не в потере соборности и не в страхе перед колонизацией святой Руси. Дело в полном отсутствии представлений о конечной и достижимой точке, которую мы всем миром пожелали бы считать своей. На спектре возможностей и модельных образцов бродим по планете от китайской ширмы до шведской стены неприкаянными пилигримами. Бродим, как непьющий собиратель тостов Шурик по еще мирному Кавказу. Ему и за Наташей Варлей успеть нужно, и упрямое животное с места сдвинуть хочется. И совершенно неясно, уместится ли оставшаяся часть незамысловатого восточного сюжета в последние метры шосткинской пленки?

Нашему кино процесс важнее результата, поэтому любой ТНе епд категорически не приемлем. То, что для партера и ложи-бенуар зияет полной безысходностью, то для амфитеатра и галереи полнится розовыми надеждами и зелеными замыслами. Не упустить бы момента, когда пассажир «Титаника» или последний житель Атлантиды, который сам себе режиссер, актер и зритель, сочтет свою уникальную биографию итогом всей мировой истории и в связи с этим пожелает залечь в Мавзолей вместе со всем горячо любимым человечеством…

Попытки предметизировать или, по крайней мере, структурно оформить социальные технологии так, чтобы они воспринимались как предметно ценные, — такие попытки предпринимались ранее и продолжают предприниматься. Все, кто занимался играми этого типа достаточно долго, знают, что Писатели уступают Производителям в качестве — настолько же, насколько превосходят их в количестве. Технологизация любого явления культуры, тем более такого сложного и социально значимого, как игры, нередко приходит извне этой культуры. Но нераспредмеченное в предметизации не нуждается. Поэтому технологизируются всевозможные намерения широких масс, оставляя за мастерами игры «узкий» фронт штучного производства с личным клеймом. Спрос на такую работу стабилен и от колебаний моды на лайфспринг, на НЛП, на видеотренинг и на шаманское камлание не зависит. Здесь особую роль играют гибридные формы. Малая психиатрия развивала свои средства групповой психокоррекции независимо от тех управленческих ситуаций, которые рассматривались в школах бизнеса. Методы решения изобретательских задач родились совершенно не в той системе ценностей и для совершенно других целей, нежели развлекательные игры, в которые играют эрудиты различного уровня культуры и различного объема долговременной памяти. Рынок же вообще перемешал между собою методы, методики и принципы. Более того, он сделал их почти синонимами. Авторов стало значительно больше, чем исполнителей, желающих научиться пользоваться авторскими разработками. Количество и тех, и других, разумеется, разительно превышает количество желающих за все это платить. Пирамидальная болезнь поразила интеллектуалов, способных разоблачить козни МММ и Гербалайфа. Производство остановилось, но культура стала бурно индустриализироваться. Массовые профессии стали источником массовой безработицы и столь же массового дилетантизма. На этом фоне классные специалисты стали цениться еще выше, чем в эпоху «позвоночных» конкурсов. Имеются в виду не те, кто достиг вершин в научном атеизме или в политэкономии социализма. Эпоха фельетона в ее постсовковом варианте оказалась даже концептуальнее ее литературной предтечи (1). При этом спрос на игровые техники внедрения инноваций стал, на мой взгляд, более мотивационно чистым и менее ситуативным, менее случайным.

Гибридизация в игротехнике есть прямое следствие этих перемен. Скрещивая деловые игры с терапевтическими, или рекреационные шоу с мозговым штурмом, их авторы ушли из лаборатории на рынок и там надолго исчезли. А проблема состояла в том, что рефлексивные процессы не возникают из организации «рефлексивного такта» или из структурного оформления отсутствующей функции. Не возникают, как не возникали они из

дезорганизационно-бездеятельностной возгонки собственной метапозиции по отношению к чему бы то ни было.

Здесь хотелось бы подчеркнуть: склонность к поискам «своей» ниши, к неуязвимой метапозиции иЬег аПек не есть прямое порождение коммуникативной техники организационно-деятельностных игр (ОДИ). Любая культура, не чурающаяся агрессии и тоталитаризма, неизбежно привлекает тех, для кого культура не цель, а средство. Цели истинные привносятся сюда извне и определяют эту субкультуру в большей мере, нежели она может эти цели изменить. Поэтому подобным явлениям весьма присущ культ вождя, мистицизм, особый (клановый) метаязык, ритуальность и сектантство. Сервисную функцию такая субкультура несет только по отношению к собственным божествам и пророкам. Она охотно паразитирует на неофитах и относится к социуму как к питательной среде. Понятно, что работать с подобной техникой, одновременно отказавшись от идеологии, значительно труднее, чем принять или отвергнуть и то, и другое.

Моей задачей на протяжении ряда лет [и это отражено в публикациях (4, 5, 6)] является транслируемая технологичность, но происходящая не извне, а изнутри игротехнической культуры. Сервисное самоопределение, сделанное мной (7, 8), предполагало технологичность и транслируемость. Но не допускало при этом возможной потери рефлексивного смысла, позиционно-конфликтологического знака и процессуального значения. Остановимся подробнее на этом принципиально важном для меня тезисе.

Знаки, смыслы и значения одного и того же факта существуют врозь, проявляются по-разному и заслуживают раздельного обсуждения в каждом из различных аспектов человеческого бытия. Осмеянный К.Бернаром здравый смысл с его среднечастотным прагматизмом никогда подобной сепарации не жаловал. Эпоха свершений довела «коллективное бессознательное» до уровня, при котором беззубый здравый смысл может рассматриваться как высшая интеллектуальная инстанция. Пробил «Час жлоба». То, что еще недавно казалось очевидным, выглядит откровением. Тем более нужно вернуться к нему и следовать далее.

Знаки, смыслы и значения одного и того же явления могут заметно расходиться во времени и месте их осмысления и, тем более, их утилизации одним и тем же субъектом. В этом утверждении, безусловно авторитетном и красиво оформленном Г.П. Щедровицким, с начала 80-х годов сомневаться не принято. Вместе с тем, сигнификативные, эпистемологические и аксиологические сущности производимого в играх многоуровневого действия заслуживали не только эстрадно-эпатирующей номинации. Рефлексивная валюта В.Лефевра (10) взывала к ее технологической конвертации. Понятия типа «кураж» или «окаянство» помимо несварения презренной латыни являли скрытое нежелание их авторов заниматься функциональной соорганизацией. Я не видел бы в этом нежелании ничего предосудительного, если бы на знаменах движения не было начертано «самоорганизация» и, вместе с тем, «коллективная мыследеятельность».

Вполне объяснимое намерение строить действующие модели реальной организации на рефлексивной технологии, то есть — не «идти как все, по камушкам», а вернуть культуру в одичавший предмет, — вызывает яростное неприятие эзотериков и принципиальное непонимание лиц, принимающих решения. Третий путь понятен, как понятна и его цена.

Я утверждаю, что в реальной консультативной практике большинство системомыследеятельных методологов охотно подменяли и подменяют значения знаками, так и не добравшись до смыслов. Происходит это по многим причинам. В частности и потому, что не смысла ради сей град строился. Но великого значения его ради история писалась (абсолютно игнорирующая принцип историзма, к слову сказать, история). Я утверждаю также, что этап набора метапозиций или, если угодно, рефлексивной возгонки был неминуем. «Предмет» разлагался стремительно, и менять его на более свежий с теми же перспективами не хотелось. Возникла метафора полета над гнездом, а тут и касталийские идеи (1) оказались кстати. Реальные (то есть транслируемые) технологии могли оформиться лишь тогда, когда к недругам материального производства пришел Великий Проблематизатор — дефицит материального потребления. Предметизация подкралась незаметно. А уж сохранить рефлексивные ценности в этих условиях обеспредмеченным вовсе не дано…

В рефлексивных играх формируются сложные сочетания индивидуальных и коллективных действий. Эти действия разворачиваются процессуально и лишь затем по мере необходимости оформляются в виде знаний. Нормы общения, используемые игротехниками для организации этих действий, провоцируют конфликт целей участников, а позднее — кризис тех средств, которыми располагают участники при попытке достижения этих целей. Далее следует развитие процесса проблематизации игроков и последовательные шаги в построении рефлексивного пространства Игры. Имитационно-моделирующие смыслы и организационно-управленческие значения проявляются, воспроизводятся и закрепляются в сознании и деятельности участников вместе с развитием управляемого конфликта и вместе с нарастанием «этажности» рефлексивного пространства (11, 12). Фиксация этих действий и воспроизводимых состояний в качестве структурированного знания с первых же попыток наталкивается на очевидную проблему. Технология передачи технологии не есть и не может быть технологией передачи знания об этой технологии (13).

В этой невозможности скрыт потаенный механизм рефлексивного процесса. Другого механизма трансляции, кроме самовоспроизводства вживую, он не приемлет. Другого языка, кроме языка ретроспективного самоанализа и перспективного самоопределения, он не признает. Поскольку цивилизация, развиваясь и «глобализируясь», производит собственную субкультуру, она сама в себе функционального места для культуры не ищет и адаптироваться к ней не будет. Это значит, что участь культуры будет решаться контекстом и самим характером развития цивилизации. Она культуру утилизирует и тем самым, по существу, уничтожает ее. Да и сама культура в башне из слоновой кости жить не может. Поэтому искать технологическое преодоление в обозначившемся разрыве будут обитатели той реальности, которая более располагает к рефлексии, чем к экспансии. Моделировать этот процесс и выращивать программы преодоления вместе с их носителями — задача культуры игротехнической.

Вместе с тем, выход из игры, ее «предметизация», осуществляемая сервисно самоопределившимися игротехниками — с одной стороны, и не ведающими о сложности подобной задачи игроками — с другой стороны, продолжает привлекать к себе как созидателей, так и ниспровергателей. Видимо, не столько сокрытая от глаз многих участников рефлексивная технология игры (собственно, «химия» процесса), сколько очевидная проблема ее предметизации (следовательно, «механика» получения продукта) заставляет около пятидесяти лет в новейшей истории кипеть котел российской метаметодологии. Здесь фатализм и мистическая самозаданность немецкого духа в «игре стеклянных бус» (1) встретились с иррациональным российским «если нельзя, но очень хочется, — значит, можно». Из этого многолетнего столкновения удалось, на мой взгляд, получить не только историю, но и феноменологию. Г. Гессе считал, что математика и музыка могут сформировать единую культуру, способную противостоять системным нелепостям «эпохи фельетона». Следует ожидать преодоления пропасти, разделяющей цивилизацию от культуры, и даже предвидеть технологическую возможность их совместного спасения. Попытка сделать это ожидание активным, а это предвидение — осмысленно деятельностным и порождает, собственно, искус предметизации.

На выходе из игры перед участниками нередко возникает совершенно технологический вопрос. Но в нем и в способе его решения просматривается весьма важный методологический смысл.

Инвентаризация продуктов или раскрытие процесса в послеигровое пространство? Эта дилемма развела между собою тех, кто может строить рефлексивные процессы в играх или управлять этими процессами. На самом деле, линия Йозефа Кнехта или линия Плинио Дезиньори? При попытке транслировать технологию через знание возникает аналог этой же дилеммы. Он выглядит следующим образом. Писать о том, что занимает после шести десятков проведенных игр и быть понятым двумя десятками поэтому же не пишущих коллег или популяризовать расшифровки собственных конспектов? Последнее не интересно автору, не развивает его и поэтому не может заинтересовать своими результатами ни бездеятельного теоретика, ни зомбированного неофита. Мною была предпринята всего лишь одна довольно последовательная попытка рефлексивного текста (13). В ней я шел в обход этой проблемы, через публикацию якобы внутреннего монолога, текста-игры с опережающими возможную реакцию читателя ходами. Вслед за этой попыткой была исполнена прямая трансляция функционального первоэлемента игры (12). Рассматриваемый в качестве такого первоэлемента один сам по себе взятый рефлексивный шаг был представлен читателю подробнейшим образом. Но проблему трансфера культуры эти попытки, естественно, не решили.

Способ трансляции должен быть адекватен предмету. Точнее, культура способа должна быть адекватна культуре предмета. Речь идет не только о качестве подачи, но также о времени и о месте ее выполнения. Для автора очевидно, что ничего лучшего для передачи игры, чем сама игра, придумать невозможно. Но зажатая рамками деловых, товарно-денежных отношений с потребителями и посредниками, игротехническая культура, как и культура вообще, не может существовать только для удовлетворения бытового спроса — с одной стороны, и только для воспроизводства самой себя — с другой. Так стихи, не опубликованные по причине мздоимства и чиновничьей трусости, хоть и содержат ценности вечные, проходят вместе с этими ценностями мимо сознания целого поколения. Проходят, оставляя человека в лапах официозной попсы или в трясине подзаборного фольклора. А дети этого человека уже не могут принять предмет трансфера в том контексте, в котором он создан. Тем более, что культурное пространство, в котором эти дети познают жизнь, похоже на коридор, отделяющий логово Маугли от камеры Каспара Хаузера.

Так все-таки, трансфер культуры достижим или следует заняться культурой трансфера? Меняя философию и нищету местами поочередно, можно добиться полемической остроты, не более. Но подчиняя искусство моделирования природе Игры (14), можно технологизировать трансфер и даже психологизировать его по конъюнктурной надобности (И). Предвосхищая возможную (и справедливую) реакцию оппонентов от разного рода методологических «Кентавров», признаюсь — искус предметизации для меня весьма велик и поэтому здесь я занимаюсь исключительно предметизапией этого искуса.

Для того чтобы всерьез решать проблему предметизации рефлексивного процесса, следует ответить на следующие вопросы. Каким образом предметные отношения участников проявляются и развиваются в надпредметном пространстве Игры? По каким законам это надпредметное пространство существует? Далее, почему действующая рефлексивная модель разрешает проблемы предметной реальности или даже снимает их? Почему эта предметная реальность сама таких решений или «снятий» не содержит и не позволяет получить? Какого класса проблемы не могут быть решены или сняты без ухода субъекта из предметной реальности в другую,

искусственно-естественную рефлексивную реальность? Более того, какова общая системная характеристика этих проблем? Не является ли система рефлексивных умений очередной антитезой вере или рефлексивному знанию? Не вытекает ли искус предметизации из искуса рецептурного разрешения глобальных и извечных проблем бытия? И, наконец, поиски философского камня есть процесс самодостаточный или гипотеза о его успешном завершении знаменует переход убогого предметника от «зачем мне это нужно?» к ужасающему его «что мне теперь со всем этим делать?».

Важно, что дифференциация не есть тривиальное различие между «делаю» и «осмысляю причины, по которым у меня не все получается». Она позволяет признать принципиальную возможность рефлексивного выхода субъекта из плоскости профессионально-предметной жизни. Подобный выход имеет смысловые и операциональные характеристики, а следовательно, может рефлексироваться и развиваться. Этим процессом можно управлять, его можно использовать в «социальных технологиях». Такой выход не является методологическим допущением, чем-то вроде концептуализации мифа, навязыванием образа желаемого будущего. Как наблюдаемый и фиксируемый факт, выход в ауторефлексивное состояние позволяет субъекту в дальнейшем вернуться на плоскость предметного взаимодействия или попытаться использовать возможности, полученные в этом состоянии, для проектирования своих шагов в «предмете». В развернутом полевом эксперименте, коим по отношению к обсуждаемым явлениям предстает игра, этот выход используется. В этом «технологическом» использовании, как мне кажется, содержится много познавательных и конструктивных возможностей. Управляя взаимодействием рефлексирующих участников, можно фиксировать вместе с ними особенности нового (игрового) взаимодействия и его отличия от взаимодействия, которое имелось в «предмете».

Для решения этой, инженерной по характеру постановки, задачи необходимо «вывести» в аналогичное состояние других обитателей предметной плоскости. Сделать это необходимо в одном и том же месте и в то же самое время. Таким образом, возникает

культурно-коммуникативная норма «здесь и сейчас», соответствующая формуле классического театрального триединства — места, времени и действия.

Появление в поле наблюдения одного исследователя-экспериментатора нескольких испытуемых позволяет уточнить смысловую дифференциацию ауторефлексивных состояний не только у разных по личностным и психофизиологическим характеристикам людей, но и у разнопредметных профессионалов. Предметное и позиционное содержание той плоскости, в которой происходит «борьба за реализацию», они видят совершенно по-разному. Причем, как показывают сделанные наблюдения, дифференциация их представлений об объекте сформирована

профессионально-клановыми установками и конфликтующими структурами, в которых они живут. Речевые и эмоционально-волевые особенности, в которых проявляется этот опыт, несут на себе, естественно, все признаки индивидуально-психологических различий. Но исходным позиционным материалом для построения «игровой» плоскости, т.е. коммуникативного пространства, где взаимодействуют рефлексирующие, являются личностно ассимилированные профессионально-клановые установки и средства самореализации.

Для того чтобы дать представление об операциональных реалиях рефлексивного пространства, предлагается рассмотреть модель одного элементарного шага в игровом продвижении. На примере этого шага я надеюсь показать функциональную единицу игрового механизма и его запуск. Но перед тем, как перейти к изложению существа дела, мне необходима одна оговорка, связанная с проблемами понимания и написания «игротехнического» текста.

Принадлежность игры, о которой идет речь, к играм открытого типа вызывает очевидные трудности прочтения. Игра, правила и условия которой вытекают из живых принципов человеческого существования, а потому формируются и оговариваются каждый раз заново, — такая Игра при описании или презентации ее, при производстве любого аспектного «среза» (психологического, экономического, логико-семантического) игнорирует вполне законные вопросы, пришедшие из мира деловых игр (ДИ): «Во что играем?», или «Какая тема?», или «Как должен выглядеть хороший результат?» В практике игр открытого типа позиционер, задающий такой вопрос, тем самым как бы задает исходную точку для проблематизирующего воздействия со стороны игротехника: «А зачем вам это нужно?» или «Пойди туда, не зная куда…» При обычном пересказе из этого следует лишь оценка-разоблачение со стороны слушателя-читателя. С носителем такой оценки продуктивно сотрудничать невозможно. Появление оценки означает, что человек в режиме диалога с самим текстом уже не работает. Если такой случай встречается в живом общении, игротехник имеет возможность поправить игрока или повторить прием, с помощью которого производится нормирование общения. Можно также повторить сопровождающий текст. При этом игротехник способен отделить реально взаимодействующих с ним позиционеров от тех, кто уже «все знает» или смотрит, но не видит, не держит нормы, «живет, не приходя в сознание» и т.п. Ход диалога с читателем, если этот диалог осуществляется через текст, не представляет мне никакой возможности для осуществления подобной дифференцировки. Поэтому здесь я вынужден буду произвести как бы два среза — до размера одного мыслительного шага (срез технологический) и до управленческой политики (срез тематический). Экстраполятивные шаги, совершаемые читателем за пределы этих двух срезов, будем считать вполне корректными по отношению к предлагаемому методу и даже желательными.

На схеме 29 слева показана типичная ситуация, реально встречающаяся в играх. Группы представляют в игре профессионально-должностные кланы. Раскол в предметной плоскости игры, обозначенный на рисунке, выражает реальные (т.е. ранее мною специально исследованные) содержательные и позиционные расслоения в имитируемой производственно-управленческой деятельности. Группа № 1 состоит из руководителей и изначально находится в метапозиции по отношению к смысловым и операциональным реалиям, в которых живут другие группы. Последние между собой могут различаться, поскольку они моно- и полипрофессиональны по составу. Нормирующие действия игротехнической команды (на рисунке «ИТ») приводят к тому, что на второй-третий день игры ситуация в ней кардинально меняется (см. правую часть схемы 29).

Что произошло в игре? Предметное пространство оказалось еще более расколотым и опустевшим. За редким и необязательным исключением (полипредметная группа 5) в метапозиции оказались все действующие группы (на рисунке обозначены соответствующими фигурками позиционеров). При этом одни из них раскололись по содержаниям и по составу, после чего создали новые коалиции (2,3 и 3,4). Другие же (1) перешли из «руководящего» состояния, отраженного в левой части рисунка, в состояние управления и соорганизации с носителями новых и при этом конкурирующих управленческих стратегий (правая часть). Теперь попытки метапозиционных групп или представляющих их интересы позиционеров воздействовать на якобы находящихся в предмете партнеров обречены на неудачу. Результат можно считать модельным — все научные инновационные решения и планы, принимаемые на государственном уровне, производятся без учета предметных и метапозиционных перемещений, связей, имеющихся между этими перемещениями, и без учета динамики намерений людей и групп, участвующих в этих перемещениях.

Таким образом, рефлексия собственных неудач в предметном продвижении и неудач в соорганизации с другими участниками привела игроков к попытке играть с предметными тенями друг друга. Действительное же метапозиционное местонахождение партнера является тем самым открытием, которое запускает процесс взаимодействия игроков в новом, собственно игровом пространстве. Это пространство является пространством взаимодействия рефлексирующих. Его обозначение на схеме 30 включает содержание рефлексивных позиций, новый состав групп, их цели и средства их достижения. Очевидно, что в этом собственно игровом пространстве осознаются и оформляются те конфликтные позиции и сюжеты, которые для получения конструктивного результата более значимы, чем сугубо предметные.

Остановлюсь на характерных изменениях при переходе позиционера группы № 1 из «руководящего» состояния, отраженного в левой части схемы 29, в состояние управления и соорганизации, зафиксированное в правой части. Во-первых, этот человек и, вероятно, его группа потеряли «предмет» — объект управления изменился по содержанию деятельности и составу участников. Во-вторых, было обнаружено, что позиционеры из других групп переменили свой управленческий статус но отношению к исходному предметному содержанию игры. В-третьих, игротехник (реально управляющий всем процессом) сохранил свою позицию ведущего по отношению к новому объекту управления — плоскости рефлексивного взаимодействия участников (см. схему 30). Кризис средств своей профессиональной деятельности переживается позиционером № 1 острее и неизбежнее. Такой спровоцированный игрой управленческий кризис требует от штатных начальников нового самоопределения. Им приходится идти от руководства к управлению и, что возможно в развитии игры, от управленческого поведения к управленческой деятельности.

На схеме 30 новое, собственно игровое пространство выглядит как реальное поле борьбы управленческих стратегий. В отличие от «понарошечных» деловых игр с псевдопредметным прошлым-настоящим, рефлексивное пространство игры ориентировано на собственные управленческие «ходы» участников с предметом будущим.

В этой связи возникает тема гностической «сверстки». Другими словами, мне нужно рассмотреть рефлексивное пространство игры не в качестве системы позиций, а в качестве системы смыслов и значений, которые могут быть получены в ходе конфликтного развития позиций и борьбы позиционеров. Эта, следующая из изложенного материала задача выводит исследователя к возможности «сверстки» операциональных реалий, наблюдаемых на всех уровнях рефлексивного пространства имитационно-игровой модели. Последнее, в конечном счете, снимает противопоставление научности и прикладности , искусственность и условность которого становится очевидной при осмыслении продуктивности и результативности любой реально оформившейся «целеустремленной» (17) человеческой деятельности.

В рассматриваемом случае процесс рефлексивного восхождения работает, т.е. несет на всех своих уровнях различную смысловую и операциональную нагрузку. Такая работа дает возможность многократно отслеживать «точку отрыва» участников игры от предметного содержания и, более того, задавать эту точку наперед — в событийном, смысловом и хронологическом пространствевремени проектируемого действия. Благодаря этой возможности мне удалось осуществить «внутреннее» и «внешнее» сравнение тех действий, которыми создаются рефлексивные уровни. Это привело к отказу от утилитарно-спортивного принципа в наращивании этажности рефлексивного процесса. Этот принцип доминирует в широко известных организационно-деятельностных упражнениях «системно-структурных» методологов (18). Мой отказ от него произошел сначала на идейном уровне (19, 20), затем он получил экспериментальное и технологическое подтверждение (11,21,22), и лишь после этого нашел конкретную методологическую форму (9,10).

Без реального проживания тех содержаний, которые рефлексируются участниками на каждом последующем уровне игрового продвижения, все эти уровни «склеиваются». Выглядит это таким образом, что новые цели и смыслы реализуются старыми средствами и отношениями. Социокультурная направленность игры превращается в фикцию, а методолог вольно или невольно фельетонизирует саму идею противостояния «эпохе фельетона» (23). Различные трактовки этого процесса, который исследуется в игровых акциях со случайным составом участников (не репрезентирующим «предмет» рефлексии) и с ситуативно сформированной командой, свидетельствуют о том же — уровни рефлексивного процесса нередко отличаются абсолютизмом метапозиции, а никак не процессуальным своеобразием, качеством результатов, или технологическими особенностями формирования и развития, или сервисными возможностями, или социально-психологической феноменологией.

В междисциплинарном общении «конфликтологов» и управленческих консультантов используются (как рабочие) термины «нормативный конфликт», «позиционный конфликт» и «коммуникативный конфликт». Они являются, на мой взгляд, продуктами непсихологической или аптипсихологической классификации, сделанной на кибернетическом или

«системно-структурном» (18) основании. Обиходное, бытовое их употребление не требует сравнения с содержанием тех категорий, которые являются продуктом эволюции смысловых обобщений и соотнесений, т.е. категорий научных, прошедших через «сито» различных классификаций. Многоуровневое психологическое понимание и применение категории «конфликт» является в медико-диагностическом понимании синдромальным, в то время как общетеоретико-системное понимание — нозологическим. Разумеется, наилучшим вариантом является их совпадение «на объекте», но при расхождении я выбираю по критерию реализуемости первое.

Дело не в профессиональных пристрастиях и в усталости от терминологической экспансии кибернетиков в гуманитарную сферу. Смысловое поле, появившееся из анализа объекта, класса объектов или процесса, разбивается на понятийные участки научной классификацией, т.е. классификацией многоаспектной и эволюционирующей. Границы между возникающими и развивающимися вместе с развитием категории смысловыми полями достаточно обоснованы, целесообразны и историчны. Их «плотное» прилегание друг к другу позволяет профессионалам работать без постоянных эксцессов, вызываемых «бесхозными» или спорными содержаниями и их обозначениями. Категория являет собой как бы синдром существенных характеристик с «нажитыми» смысловыми границами.

Нозологическое (на русском языке менее благозвучное — по наименованию выполненное, «наименованческое») формирование понятия в межпрофессиональной среде считается «системным» и надпред-метным. Я полагаю, что переброс категории из одной предметной или системной классификации в другую нередко приводит не к распредмечиванию, а к обеспредмечиванию ее смысла. Чтобы этого не произошло, следует целесообразность и необходимость каждого такого приема обсуждать или обосновывать. Но такую филологическую или психолингвистическую задачу может поставить перед собою исследователь, который нечто понял и желает это сообщить. Для обеспредмеченного методолога и «социотехника» важнее завязать конфликт действующего с познающим, а затем вывести этот конфликт из предметного уровня: не всегда в системный уровень, но нередко в бытовой.

Отказавшись от «метасистемной» традиции, сложившейся при обеспредмечивании смысла понятия «конфликт», я, тем не менее, должен оговорить меру его психологической предметизации. При работе с содержанием этого понятия следовало бы определить индивидуальные (конфликт мотивов), групповые (конфликт целей и действий) и межгрупповые (конфликт стратегий) особенности обозначаемого явления и психологический смысл каждого из них. Качественное решение этой задачи предполагает развернутую библиографическую проработку психолингвистических и социально-психологических источников. Таким образом, появляется возможность работать в чистой теории, избавившись от жесткого критерия реализуемости, но не потеряв необходимой и достаточной актуальности. Этот путь уводит автора от деятельностно-го подхода, призванного «вернуть целостного человека в психологическую науку» (24). В разработках, которые заявляют эту тематику и следуют жанру диссертационных или иных квалификационных работ, подобный путь встречается часто. Отказ от него предполагает совершенно иную профессиональную судьбу разработчика, и в данном случае этот отказ произошел задолго до появления обсуждаемого здесь тезиса.

Итак, беспредметное и бессубъектное понимание конфликта порождает его бихевиористскую трактовку. Не зная, что делать с «неустранимой феноменологией духа» (16), при работе с «субъектно населенными объектами» (8) я был бы вынужден «довольствоваться двумя несвязными планами изучения, оформив свою капитуляцию принципом, напоминающим принцип дополнительности Бора» (16). Цитируемый автор в 70-е годы нашел «группу средств, которые могут оказаться полезными при решении задач синтеза различных планов изучения». Таковыми явились средства формализации гностических и ценностных связей между объектами, наделенными психикой. Взятая из естественного языка идея фиксации «транзитивных» рефлексивных цепочек привела его к разработке техники построения рефлексивных взаимоотношений между объектами. Для меня в этом подходе В.А. Лефевра наиболее ценными являются его «трансактные» последствия. Управляемый конфликт рефлексирующих объектов порождает большой ассортимент качественных «товаров». Для изучающих «рефлексирующий объект» это -— нормы понимания. Для оргконсультантов, которые пытаются на этот объект воздействовать, — нормы ответственности. Для соискателей «трансактных» ценностей — это само понятие «рефлексивная валюта» (Лефевр), а в некоторых случаях — способ ее получения. Для психологов в качестве «товара» выступают сервисные возможности «конструктивной психологии» (25, 26), для консультантов «от» organization development — социальные технологии. Очевидно, что следующие за познавательными ценности (а также процессы и способы их построения) изучаются, описываются и транслируются. Следовательно, все разновидности получаемого продукта соответствуют потребностям пользователя, и оформлением продукта в качестве товара он лишь фиксирует культуру этих потребностей как системную. Фрагментарность действия и аспектированность знания есть проявления этой культуры. По ним строится понимание ценностного, смыслового и операционального пространства игры как пространства дискретного. В то же время есть основание считать жизнедеятельностное пространство, существующее в имитационно-игровых моделях, непрерывным. Собственно любое прожективное построение жизнедеятельности, сублимированное и институированное в культуре, сочетает признаки цикличности, то есть — замкнутости и повторяемости, функционирования и развития, дискретности и непрерывности. Игра в этом смысле представляет собой модельный объект как система коммуникации и как экстремальная среда.

Многовариантность развития игрового действия заставляет укрупнять, мысленно продвигаясь в будущем времени игры, объектные единицы оргпроектирования. В связи с этим издаваемые к началу мероприятия рекламные проспекты, регламентирующие еще непроизведенное уникальное событие, мифологизируют его существо или же свидетельствуют о некомпетентности авторов. Многовариантность и непрерывность игры создают трудности для анализа особенностей и самой роли проблематизирующего воздействия, которое осуществляется на более поздних этапах рефлексивного продвижения. Поэтому здесь будет представлен простейший пример нормирования лишь при переходе участников от предметной действительности к игровой (этап проблематизации в предмете). Последующие шаги изоморфны этому.

Рефлексия неудач предметного продвижения проявляется в игровой группе как следствие осознания участниками кризиса традиционных средств мышления и деятельности. Выносимый на общий суд (пленарное заседание) предметный материал продвигает процесс проблематизации работников предприятия, распределенных по группам. Появление рефлексивного содержания в докладах (не «что?», а «как?») представляет возможность противоборства и аналитической работы не для отделов и цехов, а для групп, объединенных общим содержанием и общей игровой судьбой. Таким образом, деструкция клановых и профессионально-должностных барьеров производится не «понарошку» — условиями игры и волей игротехников, а всерьез — созидательно-разрушительными механизмами игрового конфликта реальных позиционеров, каждый из которых хорошо знает, за что борется.

Поскольку порождение и освоение игровой реальности происходит через взаимодействие различных групп, нередко встречается феномен «стягивания» рефлексивной группы назад, на более привычное предметное поле. Имитационный смысл этого действия очевиден. Руководители часто пользуются таким приемом, требуя продуктную отчетность «в рублях и штуках» вместо результата, проявляющегося «в связях и отношениях». Но, в отличие от производственной, в игровой реальности можно достоверно определить, зачем они это делают, можно отнормировать их на ответственность за результаты и предоставить возможность совершить новую попытку. В случае повторения излюбленного приема такой позиционер уже беспомощен — игра ушла дальше, он хорошо «виден», а догнать игру может только рефлексирующий. Для того чтобы предотвратить обратное «стягивание» в предмет первых обитателей рефлексивной плоскости (в данном случае и игровой тоже), используется норма «здесь и сейчас». В прочих случаях эта норма не способствует возникновению игровой действительности. Если в игре существуют осознанные цели и отрефлексированные средства, то их спонтанное замещение «гайками и болтами» легко предотвратить вопросом: «Что из этого вы можете сделать здесь и сейчас?» Если же игровая реальность не сформировалась, такая норма приведет к замене цехов на группы, но цели и средства останутся исходными, как в деловых («понарошечных») играх.

Уровни рефлексивного пространства игры отличаются не рангом метапозиции. В отличие от рефлексивной возгонки, характерной для оргдеятельностных игр (ОДИ), я ориентировался не на количество, а на качество рефлексивных «ступенек». Проблема соответствия модели составу и качественным признакам моделируемого объекта породила совершенно иную жизнедеятельностную игротехническую культуру. Применительно к обсуждаемой теме это означает лишь то, что я не стал «измерять пройденное лодкой расстояние, делая зарубки на днище» (см. 10). Это позволило выяснить, что, начиная с третьего, методологического «шага» участника игры в рефлексивном пространстве, для него изменяется функциональная роль предыдущих уровней. В качестве предметной плоскости выступает игровая, в качестве игровой — игро-техническая. Все рефлексивное пространство имитационно-игровой модели как бы переструктурируется. Оставаясь коммуникативно и де-ятельностно плотным, напряженным энергетически, динамическим и разносторонним сюжетно, оно в то же время как бы проявляет нелинейность соотношений различных пластов — соотношений смысловых и операциональных, имеющих рефлексивную природу и характеризующих существо поведения и деятельности человека. В коммуникативно-игровом конфликтирующем субстракте модели появляются сразу несколько триад, как бы частично встроенных друг в друга.

Способность человека «брать» очень высокие уровни обобщения и «отражать» смысловые контексты этих различных уровней способствует наращиванию «этажности» модели. При этом никаких явных ограничителей, цифровых пределов в рамках первых полутора десятков смысловых «матрешек» или, напротив, порядков (т.е. линейно по отношению друг к другу представляемых единиц кодирования информации) не наблюдается. Мне удалось эмпирически найти весьма близкий ограничитель. Каждый последующий рефлексивный пласт, превышающий тот, который указан «верхним» на «сборной» схеме (Схема 28), отбрасывает за рамки сноей рефлексивной триады нижний, наиболее близкий к предметному, пласт игры. В нашем случае в роли предметного для следующего «этажа» и для соответствующей ему новой рефлексивной триады выступает игровой пласт. А при возникновении еще одной рефлексивно-методологической надстройки в качестве предметной оказывается уже плоскость игротехнического взаимодействия участников. Таким образом, способность абстрагироваться или становиться в метапозицию по отношению к чему-либо или к кому-либо обеспечивает безудержность возникновения новых ауторефлексивных позиций. Но способность человека, на достигнутом им уровне абстрагирования, пойти на действие (соорганизующее или провоцирующее), которое не провалило бы его «насквозь», через все предшествующие уровни, — такая способность ограничивает эту возгонку и делает моделирующее адекватным моделируемому.

В этой связи следует отметить, что «плотность» имитационно-игровой модели никогда не бывает избыточной или неуправляемой. Дело в том, что, входя в игру и продвигаясь в ней по разным траекториям, участники связаны общей проблематикой и общим доигровым опытом. Взаимодействуя и конфликтуя, они могут при развитии рефлексивного пространства дать лишь такую дисперсию своих состояний, которую допускают коммуникативные законы деятельностного конфликта целей и средств их достижения, точнее — конфликта людей, преследующих эти цели и использующих эти средства.

Дисперсия состояний или «плотность» игровой модели характеризует возможности данного социума, его инновационный потенциал и соответствующий ему рефлексивный спектр. Поэтому и удается в такого рода моделях испытывать инновационные программы на реализуемость — под конкретных исполнителей, формировать команды. Кроме того, эта «толщина» имеет вполне определенный имитационно-игровой смысл. Она прогностична и позволяет наблюдать за тем, «что будет, если…», а также опробовать рискованные управленческие стратегии. Дело в том, что при достижении игровой моделью наибольшей для нее «плотности» канал обратной связи в игротехническом штабе становится менее надежным. В этой ситуации возможны ошибки в оценках состояний отдельных групп и людей, просчеты в динамике, энергетике или даже в предполагаемой тематике игротехнических действий. Инновационные возможности модели в этот момент подвергаются экстремальным испытаниям. Поэтому, помимо имитационно-игровых смыслов, подобные модельные коллизии могут иметь и соответствующий адрес. Под энтропийный и деструктивный пресс можно еще на стадии оргпроек-тирования игры поставить конкретные фундаментальные блоки управленческой системы и ее игровых аналогов (что особенно опасно для ее охранителей). Но тем самым она как бы получает «свой» шанс — развиться или укрепиться в своем консерватизме.

Предметный уровень в игре также является модельным. Для того чтобы произошло действие, принципиально отражающее сущностные возможности системы, чтобы «здесь и сейчас» проявились и развились в конфликте все имеющиеся в ней инновационные ресурсы, необходимо следующее. На сцену должны выйти «действующие лица» и их реальные исполнители. Не все живущее или «имеющее место» внутри моделируемого объекта подлежит этой норме. Поэтому для построения и запуска работающей имитационно-игровой модели ее проектировщикам и исполнителям нужно знать «объективную» картинку обслуживаемой системы и ее «субъективное», т. е. мотивационное и конъюнктурно-экономическое содержание. Кроме того, это знание должно отражать динамику «объективных» и «субъективных» параметров объекта игры. В ходе оргпроектирования следует учитывать возможности и намерения команды исполнителей. Это значит, что исследовательская программа и ее прогностико-диагностическая составляющая должны значительно превосходить — в скорости, точности и надежности — известные

научно-рекомендательные возможности «прикладных» (а потому не всегда приложимых) разработок и программ.

На «предметном» уровне происходят процессы, которые вне игрового пространства идут очень медленно, т.е. действуют по типу мины с отсроченным взрывом. Поскольку все рефлексивные новообразования начинаются с проблематизации в предмете, роль предметной плоскости игры в формировании всего рефлексивного пространства, в запуске действующей модели, очевидна. Но те участники, которые из предметного содержания «не пошли», выполняют в ходе разворачивающегося действия важнейшую функцию. Их предметные наработки, имевшиеся до игры, получают разнообразную предметно-должностную оценку и поддержку из этой же «предметной» плоскости, что далеко не всегда достижимо в реальном, не игровом предмете. Если же наработки отвергаются по горизонтали игры, то это дает возможность их усовершенствовать или от них отказаться ввиду «здесь и сейчас» понятой принципиальной нереализуемости. Это видится еще более справедливым для отношений, построенных по вертикали игры. Участники, поднявшиеся «выше» предметной плоскости, на выходе из игры получают средства достижения этих наработок, средства производства этих средств, системно-коммуникативные механизмы управления этим процессом и, далее, средства и принципы развития и переноса полученных механизмов. Это значит, что проверка на реализуемость и программное обеспечение работы «предметников» становится товаром, а «прикладность» из характеристики образа желаемого будущего переходит в игре в иное качество — в качество системного признака методологической чистоты и технологического профессионализма всей разработки.

При появлении новых формирований в рефлексивном пространстве и при соответствующем развитии «триадной» субструктуры (см. схему 28) содержание «предмета» в новых триадах меняется. Возникают новые функциональные роли для обитателей предметной плоскости и новые возможности выполнения этих функций. Критерии продуктивности и реализуемости для исполнителей ролей заданы их предыдущими предметными амплуа, что было освоено в начале игры. Эти критерии удерживаются и теми участниками, которые остались в исходном предметном самоопределении. Продолжающееся конфликтное взаимодействие и имеющаяся возможность взять реванш у новоявленных «системщиков» делает эти критерии работающими. Их использование носит не только очевидный для новых содержаний селективный характер, но и способствует переносу критериев реализуемости на те уровни игровой модели, на которых интеллектуалы обычно укрываются от ответственности за качество производимых ими социокультурных изысканий. Игровой аналог того, чего нельзя проверить, становится вполне доступным для ревизии, которая производится самими же участниками конфликта. Исполнители рефлексивно-игровых или же ма-нипулятивно-игротехнических партий оказываются в новых триадах в роли управляемых. Заметим, что профессиональные игротехники могут этого и не раскрывать, поскольку умеют работать без демонстративного предъявления средств. Но теперь критерии реализуемости, задаваемые «снизу», дополняются критериями системной осмысленности и ответственности, задаваемыми «сверху» рефлексивного пространства игры. Это как бы обеспечивает «стяжку» всей модели, работает на ее выживаемость, функциональную упругость, многоразовость использования ее принципиально воспроизводимых блоков в послеигровом пространстве.

Таким образом, содержание предметной плоскости игры в ее структурном (по отношению к рефлексивному пространству) понимании отлично от того, которое получается при рассмотрении обычных функциональных характеристик предмета и предметных закономерностей. Благодаря этому я получил возможность перейти от декларации того, что «функция приоритетна по отношению к структуре и детерминирует ее», к экспериментальному доказательству

фактических проявлений этой приоритетности и к теоретическому анализу соответствующих закономерностей.

При прохождении продукта профессиональной деятельности человека через этапы «разработка — изготовление — эксплуатация» феномен ее нереализуемости — следствие наличия нескольких различных и несопоставимых критериев. Отфиксировать их в рамках какой-либо одной профессиональной культуры невозможно. Поэтому при прохождении того, что должно стать продуктом или товаром, от разработчика к изготовителю и далее, к эксплуатационщику, безответственность за срыв проявляется, согласно экономической терминологии, «нарастающим итогом». Я считаю, что управленческий срыв отличается от экологической катастрофы технологическими особенностями продукта и вида деятельности. Системодеятельностные причины того и другого идентичны.

Наблюдая в судьбе любого продукта взаимодействие, как минимум, трех систем деятельности, которые при этом несоорганизованы внутри себя и между собой, я, тем не менее, мог бы говорить об относительной стабильности (и безопасности). Но условия такой стабильности могут обсуждаться при стабильном содержании деятельности и стабильности состава работников — изготовителей, разработчиков и эксплуатационщиков. Но этот состав нестабилен по компетенции — даже в том случае, когда он стабилен по составу. Инновационный режим, характерный для «экономического пространства» бывшего Союза, гарантирует нестабильность нормативов, цен, ненадежность поставок сырья и комплектующих изделий. В этих условиях нельзя говорить о стабильном заказчике и подрядчике, а значит, и о стабильной технологии. Следовательно, не могут быть стабильными и кадры, и сами критерии стабильности.

Думаю о проектировании любой инновации, как о проектировании катастрофы. Примеры эксплуатационных катастроф («Адмирал Нахимов», железнодорожная «Новосибирск-Адлер» под Уфой), естественных (землетрясение в Спитаке) и катастроф, спроектированных, а уже затем «исполненных» («Атоммаш», ЧАЭС), показывают: отчетные показатели заданы бессистемно по отношению друг к другу, а потому они не могут не нарушаться. При эксплуатации изделия правовой нигилизм пользователя нормируется и ограничивается не «сверху» — критериями чистоты исполнения, а «снизу» — критериями функциональной достаточности. Предельно допустимая концентрация (ПДК) безответственности обычно отслеживается по отдельно взятому показателю. Но «подпороговая» и «разномодальностная» безответственность суммируется в феномене срыва. Экологический нормативный ограничитель оказывается бессистемным и ни от чего на самом деле не ограничивает. То же самое происходит и с граничными оценками социально-правовых, морально-психологических и профессионально-квалификационных качеств персонала. Антроповеды давно освоили этот пласт — по существу декорирующий производство катастроф.

Например, массовое снятие стресса у населения, как проблема, привлекло психологов после аварии на ЧАЭС. По-видимому, это произошло еще и потому, что правительственные комиссии, которые отвечали по отдельности «за воду», «за землю», «за саркофаг» и «за людей», в то время еще только готовили для психологов новые массы пользователей — переживающих постликвидационный стресс спасателей и дезактиваторов.

Предметная реальность профессиональной жизни без специальным образом выращенной рефлексивной надстройки взрывоопасна. Возможности, предоставляемые социальными технологиями, существуют не только в воображении их носителей. Логически непротиворечиво изложить примеры применения и продемонстрировать идентичность того, что имеется «после этого» с тем, что должно появиться “вследствии этого” гораздо проще (1—4), чем сделать эти технологии транслируемыми (5—8). Поэтому первые два такта в этом этюде посвящены смыслу и содержанию рефлексивного действия, его продуктным и результативным следствиям, а третий — попытке трансляции пред-ставлений о функциональном первоэлементе игры. В этом качестве рассматривается один рефлексивный шаг.

Судьба этих расхождений складывается так, что о них необходимо говорить и писать. Сборники и обзорные публикации по играм удобно и поэтому принято верстать по принципу необязательной дополнительности. Из-за этого получается так, что реальные потребности объекта игротехнического воздействия (в частности, потребность в саморазвитии) оказываются за рамками обсуждения. Динамика объекта осуществляется «естественным» путём. Дополнительность и внутренняя непротиворечивость сборника достигаются за счёт гипотетического читателя. Непротиворечивое не развивает, а бесконфликтное не воспроизводится. Но это методологически важное обстоятельство остается как бы вне научного осмысления, в коммунальной сфере(2,3).

Иными словами, наши методисты не ведают иных разногласий на одном и том же объекте, кроме рыночных. Чем и объясняется дополнительность и чопорная комплиментарность конференционных сборников. Синтаксически и концептуально закрытые тексты по играм открытого типа являются, по моему мнению, интереснейшими проявлениями современной коммуникативной культуры. Культуры, которая рефлексивна по инструментальной оснастке и по ценностному самоопределению и антирефлексивна по собственной теории и феноменологии.

Метод и методика не являют собой проблемы технологичности и транслируемости. Они утилитарны по мотивам своего употребления, по истории своего инструментального оформления и, следует сказать отдельно, по способу функционирования и развития. В отличие от этих, сугубо инструментальных единиц человеческой деятельности, явление культуры выдвигает перед человеком, который пытается его как-то задействовать, особые условия и нормы. Перейду к их обсуждению.

Если мотивация достаточно обусловлена или хотя бы способна развиваться, происходит смещение цели на средство. В дальнейшем рефлексивные механизмы самосохранения и саморазвития собственного «Я « оказывают влияние на мотивационные структуры. Меняя тем самым ценностное и жизнедеятельное самоопределение субъекта деятельности, рефлексивные механизмы оказывают влияние на процесс формирования характера и на развитие личности. Это означает, что надутилитарность и самоценность явления могут служить критерием различения целостной культуры от любого, сколь угодно сложного инструмента. Вследствие этой причины культуру игры не может качественно изменить появление более совершенного инструментария. Он необходим для получения новых знаний, для их трансляции, для воздействия на систему коммуникаций. Но это не даёт убедительных оснований для того, чтобы свести игротехническую культуру на уровень методического сборника. Известно, что игры открытого типа успешно пережили попытки использовать себя в качестве декорации при системе, создавшей общество неограниченной безответственности. Они прошли неизменными сквозь экспансию математических формализации, бум кибернетических интерпретаций и через моду на психологическое аспектирование. Следует ожидать, что прививка деловых («понарошечных») и учебно-терапевтических отростков также не даст плодоносящего гибрида. Игротехнические «кентавры» используются при «окультуривании» методичек подобно тому, как нормирующее разведение утверждений и вопросов использовалось при формировпнии «карманных» парламентов времен хасбулатовских и потери Крыма.

Присвоение отдельных оргформ, коммуникативных приёмов и методологических выкладок обеспечивает недолговечный декор для понарошечных построений, а при достижении критической массы взрывает их изнутри.

Мне приходилось встречаться со свидетельствами того, что в этой культуре системно заданы отказ от соблазнов «искусства принадлежать народу» и тупики для тех, кто готов производить «бред, доступный пониманию владык» (4). Системная субъективность, характерная для феноменов культуры, оформлялась и проявлялась исторически. Инструмент или оружие объективны, то есть они как бы индифферентны по отношению к личности пользователя. Известно, что вожди всех цветов спектра, включая красный и коричневый, при упоминании субъективной и неутилитарной культуры обращаются к объективному и утилитарному инструменту или оружию. Субъективная реальность всегда являлась раздражителем для жрецов «осознанной необходимости» быть несвободными. Системный смысл явлений, которые нашли своё последовательное изложение в ходе «субъективистского» истолкования борьбы сторонников волновой и корпускулярной теории, оказался богаче и плодотворнее, чем реальные результаты, полученные циничными начальниками Манхэттэнского проекта. То же самое в конечном счёте оказалось возможным сказать и о судьбе разработчиков и пользователей подобных продуктов в СССР (что не отменяет мученической судьбы первых и мучительства, которое осуществлялось вторыми). Но как писал И.Г.Эренбург в своих «Трубках», «всё, созданное для забавы глупых, старея, портится и дешевеет; всё, созданное для услады мудрых, с годами растёт в цене»(5). Видение игры как явления культуры породило целый ряд вопросов. В их числе есть следующие: как социокультурное самоопределение соотносится с сервисной ориентацией выполняемых игр? Определяет ли защищенность игры как культурной системы надёжность и воспроизводимость игротехнического инструментария? Если «да», то какова эта зависимость, в чём она состоит, каков её методологический смысл и технологические возможности?

Та консультативная и исследовательская работа, которую я выполняю, представила эмпирический материал, позволяющий ответить на эти вопросы. Причём эффективным считаю такой ответ, который сможет в процессе своего изложения выстроить конфликт со здравым смыслом предполагаемого читателя, задать этому конфликту некую динамику и предположить его драматическую основу. Кроме того, условия конфликтного взаимодействия, в котором выстраиваются многосторонние отношения, предполагает универсальность и многозначность каждого хода, выполняемого нашей стороной.

Из вступительной части статьи, по-видимому, следует, что автор оптимистически смотрит на возможности культуры, на её выживаемость, на способность её «несущих» конструкций к самовоспроизводству и саморазвитию. Более того, соотношение между культурой и методом представляется заданным таким образом, что искомый баланс исторически устанавливается «слева направо» Оппенгеймером и Сахаровым, а не Трумэном и Сталиным. Не обращаясь к критерию «истинно-ложно», я усматриваю в подобной конструкции грех концептуализации. Концептуализация состоит в выискивании в груде исторических фактов того, что подтверждает авторскую концепцию и в игнорирование всего, что не подтверждает. Природа, история и другие «системные популятивные объекты» (6), как известно, убедительно разрушают те действия, которые построены на аспектированном или концептуализированном знании о себе. Поэтому, опуская промежуточные варианты (то есть нейтральные для концептуализации), попытаюсь построить из известного материала обратную концепцию и лишь затем, противопоставляя их, ответить на поставленные вопросы. Я рассчитываю на то, что в качестве результатов моего труда читатель будет видеть не только эти ответы, а ещё и технику построения полярной концепции, средства получения «конфликтующих структур» (7), возможности их развития и воспроизводства. Это кажется мне чрезвычайно важным. Культуру, рассматриваемую как систему коммуникаций, я предпочитаю видеть не через призму субъективной оценки при расплывчатых критериях, а через накопленный населяющими её субъектами опыт взаимо- и противодействия.

Я полагаю, что обратная концепция должна содержать и обосновывать уязвимость и недолговечность рефлексивных новообразований игротехнической культуры в их сравнении с инструментальными и чисто техническими элементами. Для того чтобы доказать справедливость этого утверждения и вытекающий из него примат метода над духом игры, достаточно обратиться к очевидному.

Способность человека производить культурный продукт обладает свойствами шагреневой кожи. Попытаюсь показать это на примере рефлексивного продвижения в играх. Испытывая кризис средств в своём профессионально-предметном бытии, человек анализирует причины, ПО которым это происходит. Этот первый естественный переход от выполнения плановых показателей к ауторефлексивному состоянию в играх обеспечивается действиями игротехнической команды, действиями гностическими (доигровая диагностика и оргпроектирование) и нормирующими (проблематизация в игре, провоцирующая осознание невозможности совершать привычные действия). В обычной, внеигровой жизни такие выпадения ауторефлексивного плана заканчиваются возвратом в предмет и, в силу своей спонтанности, выполняют скорее рекреационную, чем организующую функцию. В играх же этим процессом управляют. Поэтому время и место выхода в рефлексию, состав и тематическая обусловленность группы, в которой это происходит, мера конфликтности и характер переживания — все это входит в структуру деятельности игротехника в качестве цели, средства её достижения или условия, при котором это приходится делать. Следующим шагом игрока (более подробно об этом см. по тексту 8) является попытка использовать то видение общей ситуации, которое он имел во время ауторефлексивного выхода для планирования своих действий в «предмете». Опять же, это естественный жизиедеятельностный акт. Его эффективность в чисто производственном смысле обычно близка к нулю. Система, в которой не прекращается «борьба за план», «битва за урожай» и прочие реалии абсурдной экономики, быстро поглощает индивидуальные и спонтанно возникающие корректировки. Или сводит их к взаимоисключающим действиям. Все это в том случае, если человеку вообще удается попытка перевести рефлексивные соображения в предметные действия.

Переход к действиям и их взаимоисключение для избранной темы важны. Действия рассматриваются как то, что можно проектировать, строить и корректировать, то есть, как то, что можно делать посредством игротехнического нормирования. Такое нормирование способствует построению конфликта, но не между «сидящими» в предмете игроками и держателем непонятных им норм игротехником, а между игроками, которые преследуют взаимоисключающие цели. Этот конфликт отличается от обычного тем, что игротехник удерживает игроков на заявленных ими противоположных позициях и не даёт им «помириться», не найдя решения. Последнее они, как известно, регулярно делают на своём рабочем месте сами, загоняя болезнь системы вовнутрь управленческого организма и позволяя тем самым причине, которая вызывает конфликт, дозреть до состояния, при котором можно уже будет делать нечто более привычное. То есть — искать виновника срыва. Игротехническое удержание предметного конфликта ставит игрока в состояние кризиса средств. Это состояние вызывает рефлексивные процессы. При этом попытка использовать ауторефлексивное понимание для успешных действий в предмете обречена на неудачу. Дело в том, что игротехник и вся консультативная команда ведут игру к такому состоянию, при котором расположенные на соседних рефлексивных «холмах» участники пытаются управлять предметными тенями друг друга. Но новые средства приходится искать и использовать не на опустевшей предметной плоскости игры, а на формирующейся рефлексивной игровой плоскости. Которая едва обозначена коммуникациями предметного уровня.

Игротехник, внимательно прослеживая перемещение игроков на новые смысловые рубежи, дифференцирует свои действия таким образом, чтобы контакты между обитателями предметной и рефлексивной плоскостей общения не приводили к «стягиванию» только что продвинувшихся назад, на исходные позиции. Общение и попытки взаимодействия рефлексирующих игроков формируют новую для них семантику и операционалистику игры. Тем самым формируется собственно игровое пространство, обитатели которого удерживают разницу в содержаниях между исходными, предметными, конфликтами и выращенными «здесь и сейчас» их игровыми аналогами. Появляется то, что мы называем способом получения продукта. Но от «стягивания» в предмет, где продукты производятся (а способы их получения только потребляются) за пределами игры участников страховать некому. Следовательно, для того, чтобы эти способы можно было воспроизводить, в полученной двухъярусной структуре нужна следующая, игротехническая, надстройка. Выращивать её можно тем же путём, позволив развить игровое взаимодействие до проявления конфликтующих структур второго порядка. Кризис средств рефлексивного продвижения формирует ауторефлексивные позиции второго поколения. Игротехник получает возможность создать «инструментальный участок», в котором накапливаются «средства производства средств».

Теперь меня будут интересовать не отношения между теми, кто находится на различных уровнях игрового пространства, не количество этих уровней, необходимое и достаточное для сохранения и воспроизводства полученных процессов, не имитационно-игровой смысл и адрес такого процесса. Всё это составляет хорошо освоенный пласт методологических представлений и игротехнических навыков, о котором было написано достаточно много (8,9,10). Я буду рассуждать о проблеме воспроизводства в игротехнической культуре. Ставя задачу, которая была названа обратной, я уповал на естественность формирования культурной надстройки. Эту надстройку «предметный» уровень коммуникативной системы создаёт по остаточному принципу, в случае крайней необходимости, когда его «обитатели» испытывают острейший кризис средств своего дальнейшего продвижения. Кроме того, на примере воспроизведённого здесь процесса усложнения игровой модели видно, что коммуникативные новообразования разрушаются от столкновения с предметом и им для предотвращения такого исхода нужна специальная нормативная «подпитка». Тем более проблематично удержание новых смысловых плоскостей этим же социумом в послеигровом пространстве, при столкновении с реальным производством, а не с его управляемой моделью. Следовательно, мы наблюдаем эффект шагреневой кожи для драгоценной способности человека производить продукт, если при этом нет механизма рефлексивного воспроизводства этой способности. В моем тексте были продемонстрированы некоторые возможности такого «механизма» и отдельные элементы в технике его построения. Другими словами, в нашей игре он есть. Это значит, что появилась возможность производить культурный продукт. Но теперь шагреневый эффект проявился в этой новой возможности. Причем ресурсы саморазрушения этой новой, более сложной системы возросли. На следующих уровнях рефлексивного взаимодействия эта закономерность подтверждается. Я неоднократно экспериментировал с саморазвивающимися игровыми моделями. Вместе с появлением более сложных рефлексивных контуров в саморазвивающихся коммуникативных системах прогрессировал и процесс саморазрушения культурных новообразований. Появляясь как новое качество, эти новообразования оказывали развивающее воздействие на всю имитационно-игровую структуру. Они наполнялись содержаниями, обрастали техниками их получения, формировали исполнителей. После этого следовал кризис средств дальнейшего продвижения по достигнутому уровню. Он или порождал следующие метауровни, или приводил к иррадирующему «вниз» саморазрушению всей системы. Локальные задачи сервисного типа оказались принципиально решаемыми, поскольку предметная плоскость игры, три рефлексивных уровня взаимодействия («рефлексивная триада» см.8) и перемежающие их три ауторефлексивные точки, построенные в пространстве-времени игры, позволяли обеспечить способность постигрового процесса противостоять известному в консалтинговой практике эффекту «угасания». Но инженерное решение прикладной задачи лишь обострило поставленную методологическую проблему. Продолжающийся эксперимент с саморазрушительными моделями и процессами, происходящими в самом «системном» движении, подтверждает это.

Таким образом, шагреневый эффект возрастает при наращивании рефлексивной этажности имитационно-игровых моделей и, тем самым, подталкивает или к взятию следующей «производной», или к выходу из игры. Эта закономерность проявляется и успешно интерпретируется как внутрь конкретной консультативной или педагогической акции, так и вне её, на макроуровне в отношениях между нею, как феноменом культуры, и поглощающей её Вселенной.

Социокультурное самоопределение игропрактики само по себе предполагает, что человек в ней рассматривается не в качестве средства (в чём преуспели сторонники соцвыбора и комперспективы), а в качестве цели. Я полагаю, что содержание этой цели выглядит следующим образом.

Это, во-первых, человек, способный в противодействии преодолевать трудности непонимания, не уклоняясь от переживания конфликта целей и мотивов. Во-вторых, это человек, испытывающий при соорганизации своих действий с действиями других людей дефицит средств и способный это осознать и отфиксировать. И, в-третьих, это человек, осознающий потребность в воспроизведении всего этого процесса за счёт технологизации управления им. Но такой человек не является по факту своего знакомства с описательной моделью метода или желаемого для нас будущего. На стихийное возникновение рефлексирующего человека уповать также не приходится. Рассуждения, построенные на уровне здравого смысла, приводят, как правило, к умозаключениям типа «не Боги горшки обжигают» или, хуже того, «талант пробьётся сам». Этот тезис несправедлив и даже жесток как раз там, где он находит своё фактическое подтверждение, то есть при виде той цены, которая была заплачена за «пробивание». Тем более этот тезис опровергается теми, которые талантом стать не смогли (пробивание через тернии выстроило субъект совсем иной деятельности) или оказались там, где обычно пробивается всё, что не есть талант.

Стоит ли на фоне действия столь убедительных закономерностей уповать на способность культуры к самовоспроизводству, на её экологичность, на возможность принятия рекреационных мер и построения работающих социальных технологий? Опыт проектирования и производства имитационно-игровых моделей показал следующее. Средства производства средств коллективного мышления и деятельности могут эффективно использоваться лишь там, где имеются ещё, как минимум, два уровня «инструментального производства». Причём специалисты, работающие на всех уровнях модели, изначально, до её запуска, подбираются на эти функции. Эти уровни «инструментального хозяйства» в конструктивной игропрактике имеют различную семантику и операционалистику, но общую игровую историю развития. Процесс, который является обязательным технологическим минимумом каждой имитационно-игровой акции, выстраивается обычно на третий-четвертый день работы. После этого с моделью можно делать то, ради чего она проектируется и производится, развивать далее, то есть самоцельно строить инструментальные уровни следующего порядка и экспериментировать с ними. Или упаковывать продукты и закреплять способы их получения (дня каждого уровня «инструменталки» в том и другом качестве выступают различные явления, приемы, их смыслы и значения). Еще есть возможность отбирать исполнителей и формировать команды для реализации отработанных в игре программ и т.д. В то же время процесс индивидуального, группового и межгруппового (имеется в виду социальная макросреда) самосовершенствования, как любой продуктивно работающий процесс, хочется удержать, «застолбив» идейные и технологические приоритеты. Стоит сделать такой процесс воспроизводимым и транслируемым. Но и он, и порождаемые им удивительные феномены коммуникативного и эвристического совершенствования ведут себя подобно прекрасным подводным растениям. При попытке переноса их на сушу (то есть в среду обычных профессионально-производственных ценностей и отношений) они превращаются в комки неприятной слизи, которая не способна принять ни высоких форм, ни значений. В этом виде продукты и инструментарий игры становятся понятными и утилитарно «съедобными» для всей экосистемы потребителей — от понарошечных деловиков и трогательно-серьёзных тренингистов до политэкономически конформных конфликтологов и сервисно всеядных арьергардистов ребефинга и всех прочих психопластик. «Товар» кажется им весьма соблазнительным и вполне доступным. Аксессуарно комплектным. Неудачи не мучают их и, как правило, ничему не учат. Для нас герметичность и методологическая самозащищённость игр, которые именуют открытыми, представляет пример органического единства этого явления культуры. Но всякое состоявшееся явление культуры имеет не только ареал взыскания и распространения (8), но также свои средства самовоспроизводства и самосохранения.

Из сказанного следует, что эти средства не могут быть переданы в качестве комплектующих к методу. Подобно тому, как метод не сводится к методикам, не формализуется на уровне методических пособий или образов желаемого результата (а также процесса, вследствие которого этот результат можно получить).

Начинал я с поисков жанра для немеханистического моделирования органических по своим системным и динамическим признакам процессов. Эти поиски убедили меня в том, что трансляция метода невозможна с помощью традиционных методов трансляции. Поскольку суть метода — выращивание средств эффективного взаимодействия, оставалось совершить два действия: применить его к трансферу самого себя и придумать текст, который может быть воспринят и даже воспроизведён читателем как такое действие.

Подобные «попытки к тексту» (И.Иртенев) уже предпринимались ранее ввиду того, что излагаемый материал (принципы имитационно-игрового моделирования) этого требовал. Трудность и, одновременно, соблазнительность написания игротехнического текста состоит в следующем. Автор-игротехник задаёт конфликт со здравым смыслом читателя. Уже этот первый «ход» многого требует от обоих. Расчёт всех последующих ходов идёт в режиме лавинообразного усложнения. Корректировать и развивать реакцию на свой игровой ход автор вынужден методом её расчёта с упреждением, без обратной связи. Выходит так, что игротехническое нормирование по смысловым площадям при опережающем реакцию читателя расчёте на неё становится задачей автора. Но как проблематизировать игрока (читателя), который не входит в деятельностный конфликт с игротехником (автором), а поэтому или не проигрывает, или, уж во всяком случае, не фиксирует этого факта, а потому не может рефлексировать его причин?

Очевидно, что ответ на этот вопрос сводит все публикации об играх открытого типа на уровень рекламных, а авторов «научных» статей на эту же тему уличает в наивности. Посредством текста можно, на мой взгляд, обходиться со здравым смыслом читателя тремя способами. Первые два имеют аналоги в игротехнической практике. Они состоят в игнорировании обыденных представлений игроков (которые, нередко, профессиональны по аргументации, но их истоки почти всегда лежат на уровне здравого смысла) или, напротив, в эпатировании их позиций, которые очевидны еще до игры. Последующая реакция игроков различна и не всегда направлена на её возмутителя. Здесь необходимы не слова, а действия, которые формализуемы, но требуют специальной техники исполнения и некоторого импровизационного мастерства. Обратимся к третьему способу вербализации. Его возможности кажутся a priori сомнительными. Изобретатель универсального растворителя не может иметь ёмкости, в которой этот растворитель будет храниться.

Предложенная аналогия вызывает некий образ действия. В игро-технической культуре это действие оформилось в виде самовоспроизводящегося самоуничтожения. Очевидно, что речь идёт о рефлексивных играх. В ДИ с их мономерным прагматизмом этот тезис покажется странным и не имеющим отношения к «делу».

Продвижение игрока осуществляется по смыслам, а не фактам обсуждаемой в игре профессионально-производственной жизни. В этом состоит мое принципиальное расхождение со всеми видами «понарошечных» деловых игр (ДИ). На мой взгляд, тупики и лабиринты учебной и производственной жизни следует преодолевать не столько культурой передвижения по ним (на это просто жаль времени и сил, поскольку это есть хорошее выполнение плохой работы), сколько культурой проигрывания вариантов этого передвижения.

Итак, выбор пал на смысловое продвижение. Но тогда факт продвижения гарантирует смену смыслов. Полагаю, что смысл поставленной цели меняется человеком в трёх случаях.

Первый, когда цель оказалась принципиально недостижимой (по оценке субъекта).

Второй, когда цель достигнута и потребность в ней и её достижении удовлетворена, причём удовлетворена принципиально, на уровне наличия у субъекта средств достижения цели в случае новой актуализации той же потребности и, более того, на уровне воспроизводства этих средств.

Третий, когда цель связана с деятельностью другого человека или группы людей. В этом случае цели и средства усложняются, меняются местами в последовательности осознания. Здесь смысл происходящих изменений может выступать в качестве цели, а тогда средством достижения цели служат действия, которые производят или провоцируют эти изменения. Этот случай наиболее интересен, поскольку позволяет увидеть рефлексивную природу жизнедеятельности человека.

Рефлексия, как базовый жизнедеятельностный принцип, действует в любых имитационно-игровых коллизиях. Понимаемая как технологический процесс, рефлексия искусственно выстраивается игротехником для коммуникативного, мыслительного и деятельностного осредствления игроков, для их продвижения по уровням рефлексивной триады (8), для закрепления процесса соорганизации и развития управленческих систем и для перевода этого процесса в жизнедеятельность участников.

Разумеется, игры открытого типа, которые нередко называют рефлексивными играми, опираются на конкретную коммуникативную технику. Целелолагание, самоопределение, проблематизация и рефлексия создают тот функциональный стержень в развитии игрового конфликта, который видоизменяет и подчиняет себе структурные компоненты игры. Ролевые и сценарно-регламентные «леса» игры занимают место времянок или оказываются просто не востребованными. Здесь разительно отличие их роли несущих, смыслообразующих конструкций, в качестве которых они работают в деловых играх (ДИ). Формализация жизнедеятельностных циклов в играх открытого типа выполняется вследствие запущенных в действие рабочих процессов. Она производится не игротехником, а игроками, и не до игры, а в ходе неё. Происходит это естественным путём, без конструктивно-волевого нажима со стороны.

Проектируя игры открытого типа, ориентированные «на развитие» или «под проблему», я рассчитываю на гибкость и управляемость игры-процесса (но не игры-мероприятия). Моно- и полипрофессиональный состав групп позволяет заранее задавать игре смысловые, хронологические и энергетические процессуальные характеристики. Всё это относится к технологически отработанным компонентам в консультативной практике. Эти компоненты построены на рефлексивной природе осуществляемого в игре смыслового продвижения. Но, будучи феноменами, производимыми рефлексивной природой игры, они не несут на себе её родовых признаков.

Этот водораздел не всегда заметен. Поэтому часто встречаются примеры вульгарного технологизма. Его сторонники допускают возможность работы с описательными моделями игры, сконструированной из этих компонентов или из соответствующих им оргформ. Деловики, «тренингисты» и иные, игротехнические конфессионеры испытывают сложные симбиотические иллюзии, которые ведут их к экспериментам по скрещиванию различных игровых оргформ. Очевидно, что рубеж выживаемости полученных таким образом кентавров от методологии не выходит за пределы физической протяжённости соответствующих наскальных рисунков.

Рассматривая рефлексию в качестве одного из процессов, на котором технологически выстраивается имитационно-игровое действие, не следует забывать о том, что человек естественным образом рефлексивен в своей жизнедеятельности. Известны случаи, когда этот трюизм вытеснялся из сознания методологов новейшими идейными напластованиями, В результате оформился своего рода методологический шовинизм, стали множиться примеры игротехнической «дедовщины». По-видимому, сторонники «диктатуры менталитета» в своём противостоянии «диктатуре секретариата», как это бывает в подобных случаях, быстро прошли путь за границы добра и зла, поменяв цели и средства местами. Поскольку произошло это при жизни одного поколения, значительно ранее аналогичных процессов в макросреде, следует признать прогностические и имитационно-моделирующие возможности новых социальных технологий. Очевидно, что социальная технология может содержать в себе совершенно различные социальные зерна. Я полагаю, что методолог обязан нести ответственность лучше до, чем после того, как «всходами» воспользовались вполне конкретные социальные институты.

Итак, рефлексивное продвижение есть базовая процессуальная характеристика игр открытого типа. Благодаря ему игротехникам удалось перейти от механических моделей действительности к органически саморазвивающимся моделям. Рефлексивное суждение в играх является основой для выращивания нового, собственно игрового пространства общения и взаимодействия. Это выращивание осуществляется нормирующим и провоцирующим конфликт действием. В виде текста его построить нельзя, а предлагать ещё одну описательную модель желаемого не имеет смысла. Тем самым я дискредитировал бы предлагаемый способ игротехнического письма. Содержание и способ его передачи по предполагаемому истечению познавательной активности читателя, отпущенной ему на «единицу текста», меняются местами. Тем самым, как мне кажется, решается не проблема соотношения ёмкости и универсального растворителя, а другая, более для меня важная проблема — проблема его транспортировки. И если это произошло, то фиксировать использованную технику на уровне знания может попытаться читатель, а использовать на уровне способа действия — только тот рефлексирующий человек, который в качестве цели был представлен при социокультурном самоопределении игропрактика.

Очевидно, что полученные выводы не дают исчерпывающего ответа на вопрос задачи, который был вынесен в начальную часть статьи. Но на этот раз сложность вопроса оказалась соизмеримой с возможностями новой социальной технологии, которая, как известно, позволяет отвечать посредством совершённого вместе с читателем действия.

Этот этюд не преследует целей декларативного или иллюстративного типа. Предложенный читателю «ход» продолжает мои поиски методологических ценностей и адекватных им средств трансляции. Сервисная, чисто игротехническая, работа, успешно развивается лишь в том случае, когда рефлексивная природа Игры является рефлексивной по отношению к самой себе. Рецептурный результат здесь, в отличие от того, что дают методические искания, невозможен.

Мне не хотелось бы обращаться к моделям ритмического или энергетического затухания, а также к объяснениям, основанным на идее иссякания пассионарности (Л.Н.Гумилёв). Они, на мой взгляд, имеют общий космогонический знаменатель. Я полагаю, что любое гуманитарное самоопределение ведет человека от объяснения объективно неизбежного к приращению субъективно возможного. На этом пути весьма вероятно появление новых препятствий. Их непреодолимость, как было показано, побуждает к приращению средств достижения цели, ещё более сложных и хрупких, чем эта цель, или к отказу от неё. Имитационно-игровой смысл и адрес обоих исходов, как мне кажется, очевиден.

Внутренние по отношению к культуре профессии обстоятельства — это психологическая структура деятельности (то есть — цели, условия и средства этой деятельности, которые осознаются, переживаются и используются субъектом этой деятельности). А также сам субъект деятельности, сформированный этой структурой и в этой структуре развившийся. То есть — сам субъект профессиональной деятельности с его предпочтениями и способностями есть подсистема внутренних обстоятельств профессиональной культуры.

Внешние обстоятельства — это тот событийный и культурно-исторический контекст, в котором пребывает носитель миссии, профессионал. А также порождаемый им процесс и производимый им продукт.

Например, профессия навигатора в эпоху великих географических открытий существенно влияла, как и в иные времена, на надежность и безопасность мореплавания. Но, в отличие от прочих времен, в этот период от нее зависело еще и многое иное. Например, колониальная политика большинства ведущих государств Европы, а также их экономические приоритеты и культурная динамика в целом. Что на некоторое время (то есть, на время великих географических открытий) привело к необычайной возгонке статуса профессии навигатора. Вплоть до появления в «навигацких» школах отпрысков знатнейших фамилий.

Другой пример. Военная доктрина еще совсем недавно вытекала из фундаментальных открытий, сделанных до обидного гражданскими лицами. Причем открытий, сделанных сугубо в рамках цивильной ценностной и профессиональной культуры. Которая, если верить указанным гражданским лицам, вся есть «езда в незнаемое» и «удовлетворение собственного любопытства за казенный счет», не более того. Таким образом, специалисты по теоретической физике и по информатике на длительное время стали на чужой профессиональной территории творцами корпоративного духа. Этот дух, по понятным причинам, был совершенно чужд аппаратным и каннибальским обычаям аборигенов Неглинной и Потомака. Ритуал профессиональной воинской самоидентификации при этом протекал как бы мимо фактуры самого действия. Этого оказалось более чем достаточно для очевидной и фатальной подмены. Ритуалом компенсировали дефицит самой фактуры действия (нет бы наоборот, но энтропийные процессы самопроизвольно распространяются только в одну сторону). А это тут же отразилось на уровне реальной боеготовности государства.

В этих приведенных нами двух примерах бытует вожделенное для любого искателя артефактов или иных поразительных обыденностей свойство. Речь идет об уже упоминавшейся параллельности-независимости содержательного существа профессии. Имею в виду относительную независимость содержания любой профессии от той организационной формы, в которой эта профессия дается наблюдателю в ощущение. Параллельность же касается событийного ряда, видимой операциональной «механики» профессиональных отправлений. Параллельность есть свойство этой «механики», которое проявляется по отношению к некому интимному технологическому существу профессии. По отношению к скрытой от постороннего глаза мыслительной, мотивационной и ценностной «химии» каждого профессионального поступка. Всякий умеренно структурированный миф, увы, не несет на себе отметок об ограничениях своего использования. Профессиональный миф исторически первичен по отношению к концепциям о социальном заказе или о межпрофессиональной кооперации. У мифа своя судьба — сбывающаяся как бы вне его собственно деятельностного контекста. Судьбоносные условия, из-за которых наступают времена материализации мифа, могут интерферировать с его содержанием. И тем самым запускать в обиход общественного сознания новый миф. Я имею в виду миф о воплощении. Для профессионального мифотворчества, как самостоятельного занятия, критерий истинности совершенно избыточен. Как правило, вполне хватает и критерия желаемое™. А по суровому критерию реализуемости пусть живут те, кто рождены, чтоб Кафку сделать былью. Профессиональному мифу необходимо быть логически непротиворечивым внутренне. И вполне достаточно — стать социально ожидаемым внешне. Последнее, чаще всего — по независящим от самого мифа и населяющих его персонажей историческим обстоятельствам. Немного фантазии, чуть больше логики и оптимизма – и востребованность грядет. Рано или поздно.

Разумеется, самому субъекту реальной деятельности об этом сообщить некому и некуда. Тем более, что начальником по должности он стал в связи с давно заслуженным повышением в зарплате. О том, что управление есть профессия, а не служебная привилегия, назначенец обычно не ведает. И не очень жаждет изведать, чуя наличие объективных критериев профпригодности. Он вполне может успешно профункционировать до пенсии, так и не приходя в сознание. Примерно по такому сценарию инженерная должность и инженерная профессия как бы расплющили между собой несколько поколений постоянно мутировавших узников соцкультбыта. Применительно к нашей теме это может быть истолковано следующим образом. Работающая методология технологически отличается от принятого у нас в реальном менеджменте (да и не только у нас) простого манипулирования ресурсом. Но отличается не так, как отличается заднее колесо велосипеда от переднего, а так, как компьютерная программа — от коробки передач.

« Тело» профессиональной культуры содержит логику, этику и гармонию действий субъекта по добыче хлеба насущного. Условия существования культуры профессии — это не само профессиональное действие, не событийный ряд, который этим действием создается, а

экономико-правовой фон, на котором оно планируется и выполняется. Имеется в виду общественный договор в его субъективированном (то есть — в индивидуальном сознании субъекта деятельности отраженном) виде. В виде снятого переживания собственности и дозволенности — как непременного условия для происхождения и развития профессиональной культуры. А знания, умения и навыки в их технологически освоенном и психологически отраженном виде есть средства функционирования и развития культуры профессии. Обращение к работающей методологии в этом контексте вполне закономерно. Структурно-функциональное и операциональное понимание культуры является более традиционным, чем методологическое. А культурно-историческое видение — менее прикладным. Для описания и объяснения культуры довольно фактологии и историографии, вместе именуемых культурологией. Для выращивания способа взаимодействия обязательна еще и система мыслительных действий, несущая в себе способы своего же трансфера.

Совместная деятельность разных людей (не говоря уже о «разно-предметно ориентированных профессионалах» /Г.П.Щедровицкий/) — это всегда проблема, связанная с эффектом Вавилонской башни. То есть – с попыткой выстроить систему взаимопонимания и продуктивного взаимодействия. А это, кроме необходимости решать чисто языковую проблему, неминуемо требует если не прямого совпадения мотивов, то уж во всяком случае их гармонии. Чтобы создать систему мотивов и деятельностей, нужно, как минимум, иметь представления о системообразующей. На «языке родных осин» это может обозначать, например, следующее. Хищение рабочего времени, сырья, готовой продукции, ресурсов связи, транспорта или информационных ресурсов, а также денег, — все это сквозное действие, на котором построена логика данного конкретного бизнеса. Целеустремленной эта система является по основному критерию — «эффективность хищения», а также по вспомогательному критерию – «легитимизация факта хищения». По всем прочим критериям эффективности, которые имеются для другой, «титульной» деятельности организации или предприятия, такой бизнес выглядит как бы громоздким, высокозатратным и нарочито безумным.

Я утверждаю, что швейная фабрика или хлебозавод есть средство производства не только одежды или хлеба. Это еще и некая состоявшаяся система неэффективных продаж. В нее входят функциональные блоки, обеспечивающие бартер, «прокрутку» денег на каждом удобном для этого этапе пути. Речь идет о пути превращения сырья в полуфабрикат, полуфабриката — в продукт, продукта — в товар, товара — в выручку. Этот бизнес тоже можно совершенствовать и развивать, но согласно его системообразующей, видя в нем лишь только бизнес «коротких денег». Любая другая идеология скорее всего будет такой системой активно отторгаться или пассивно профанироваться — примеров в новейшей истории предостаточно. А идеология «коротких денег» чревата управленческой методологией «коротких мозгов», соответствующей простому и энергичному менеджменту. А также весьма циничной кадровой политике. Позитивная программа возможна, например, при «вкраплении» в такую систему более или менее идеологически «длинных» проектов. Но тогда можно предвидеть острейший конфликт взаимоисключающих стратегий, который развивается в виде схватки групповых интересов. С появлением в ходе развития этой схватки взаимоблокирующих административных карьер появляется и кланово-корпоративное противостояние. Которое я обычно рассматриваю в качестве управляемого инновационного конфликта. Поскольку и без вмешательства консультанта агрессивная внешняя среда и перманентное отсутствие правил игры диктуют именно такое развитие событий, мне кажется уместным профилактическое проживание этой или подобной коллизии в режиме игрового моделирования. Чем, собственно, и занимаюсь много лет в качестве консультанта по управлению.

Ситуация в бизнесе, которая по объективным признакам является бесперспективной, для конкретного человека или клана может выглядеть весьма желанной. Поскольку она соответствует вытесненному из общественного сознания комплексу системообразующих функций. Последний и является истинным движетелем всех реальных взаимодействий в данном бизнесе. В том числе и тех, которые на каком-то этапе вызывают системный сбой. Системное взаимодействие и системный сбой являются причиной головных болей любого менеджера. Заклинания политиков и начальников об эффективном собственнике, как и более ранние — о цивилизованном кооператоре, — сами по себе никого и никуда не ведут. Как спето Б. Гребенщиковым, «я устал быть послом рок-н-ролла в неритмичной стране». Со сбоем нужно разбираться на уровне причин, заложенных в систему взаимодействия. Этим причинам можно логично и деятельностью оппонировать. Но что следует понимать в качестве результатов такого оппонирования? Мне придется еще раз отказаться от клановых представлений о результатах. О результатах, необходимых субъекту для защиты и достаточных для зарплаты. Добавлю к этому, что прикладная наука при отказе от качественных притязаний фундаментальной науки становится занятием сугубо декоративным. Поэтому критерии у прикладников обычно имеются свои, внутренние. И это, как правило, не критерии прикладное™.

Познакомившись с причинами (2,3) и выстроив систему конструктивного оппонирования системным сбоям (4,5), я остановился на проблеме мотивационного переживания. Дело в том, что мотивационным переживанием сопровождается любой акт понимания и любое оппонирующее действие. Мой конструктив является технологически транслируемым только за счет этого все еще недосказанного (точнее, недоопубликованного) мотивационного переживания. Или за счет продолжительных и настойчивых попыток управлять этим переживанием. Иногда — достаточно успешных.

Интеллектуальный и квалификационный уровень персонала (АУП) в российском менеджменте есть некая данность. То есть — значительному росту этих показателей при мыслимых затратах наша ситуация не поддается. Реальные консультанты (к сожалению, имеются в широком ассортименте еще и виртуальные) особой ущербности здесь не отмечают. И дело не только в их сомнительном, хотя подчас и демонстративном, патриотизме. Вопросы квалификации наших управляющих вообще возникают редко — разве что при их сравнении с неким «евростандартом». Но дипломированные бенефицианты этого самого стандарта кажут такую беспомощность при встрече с отечественной «непрозрачностью» двойной бухгалтерии при загадочным образом «консолидированном балансе» и такую наивность перед инициативным «сужением» налогооблагаемой базы, что становится понятным — поставщиком критериев «стандарт» быть не может в принципе. Причем не только в страны СНГ, но также и в Анголу, в Кампучию или в Мозамбик.

Серьезные управленческие проблемы создает даже не мотивированность как таковая, а собственно культура мотива. При высоком социальном напряжении в обществе разнообразные желания, переживаемые конкретными людьми, а также культивируемые способы их удовлетворения могут быть кому-то интересны (или скучны). Но интерес этот определяется не столько большой величиной желаний или их полярностью, сколько тонкой дифференцировкой и сбалансированностью. Которых нет. Разумеется, управляя, начальники даже и невольно координируют разные желания, их баланс, а также мотивационные переживания, связанные с их неудовлетворенностью. Но все это происходит при обслуживании столь разных явлений, как:

—   технологический процесс (то есть производство продукта);

—   процесс поставок и заготовок (то есть самостоятельная подсистема производства, но ориентированная на обеспечение технологического процесса — сам продукт «отсюда» уже не виден);

—   процесс продаж (то есть процесс обмена товара на деньги);

— финансовый процесс (то есть процесс распределения и оборота средств или их эквивалентов);

—   кадрово-квалификациониый процесс (то есть процесс формирования и развития персонала);

Понятно, что технологические различия формируют и развивают соответствующие им мотивационные различия. Основания для моти-вационных различий могут существенно отличаться. Например, кадро-во-квалификационные основания мотива и властно-имущественные основания порождают разные сюжеты управленческого конфликта. Получается, что всякая не индивидуальная работа — это кланово-кор-поративное противодействие при технологически и экономически вынужденном взаимодействии. Сложность управления субъектно населенным объектом состоит в его многопараметричности и в сложной динамике параметров. Эта многопараметричность и эта динамика определяют собой каждую значимую управленческую ситуацию и каждый сюжет. При дефиците, который испытывает система в каком-либо значимом для ее функционирования или развития ресурсе, игра на встречных курсах становится неизбежной, а функциональная соорганизация — недостижимой. Без специального вмешательства извне системы.

Без идентификации цели по каждой действенной акции субъект деятельности испытывает затруднения в определении того, что происходит на объекте и что ему с этим следует делать. В каждый текущий момент ответ на подобный вопрос кажется ему сам собою разумеющимся. Субъект не обучен соорганизовывать целевой пласт своей интеллектуальной жизни с выбором и апробацией соответствующего действия или адекватного средства, а также целенаправленно рефлексировать неудачи этого внутреннего действия. Этим, как правило, не занимаются и штатные управляющие. Они пытаются управлять действиями подчиненных, но при этом не берутся управлять мотивами их действий. Поэтому при сбое начальники обычно аштелируют к квалификации подчиненных – общей или специальной. То есть – к их вероятному «хочу мочь», а не к своему очевидному «могу хотеть».

Понятно, что дальнейшая специализация группы и ее кланово-корпоративное развитие сводится к поискам соответствия между производимыми действиями и начальственным бредом. Так происходит всякий раз, когда даже весьма скромный уровень профессионализма персонала «высовывается за» рамки действующей в системе управленческой культуры. «Внизу» системы сие осваивается как работающий принцип наказуемой инициативы. Согласно ему можно достичь максимального карьерного роста при минимуме интеллектуальной активности. За таким системно самовоспроизводящимся менеджментом следует на этом же принципе основанный рекрутинг и консалтинг. Глобализация тупика есть явление энтропийное. Поэтому конструктивная программа здесь немыслима без баланса ее конструктивной и деструктивной составляющих. Дабы избежать перехода цели на средство, искателю подобных задач необходимо располагать мощным рефлексивным аппаратом, а также средствами его применения и его трансфера.

Деятельностный характер мышления или операционального отражения известен не только психологам. Кипение возмущенного разума не сводится к эмоциональной реакции даже в рамках широко известного поэтического образа. «Мысли в голове волнуются в отваге»(6) — это ли не предтеча представлений о мышлении как о действии? Опосредованное операциональное отражение, в принципе, возможно только в том случае, если оно рефлексируется. То есть — если оно анализируется и переживается в связи с результатами действия, соответствующего этому акту отражения, а также в ходе выполнения самого действия.

Я рассматриваю по отдельности рефлексию, понимаемую как базовый технологический принцип построения имитационно-игровой модели, и рефлексию, понимаемую как организуемое и управляемое интеллектуальное состояние. Имеется в виду состояние, благодаря которому более продуманным и менее случайным становится каждое совершаемое участниками управленческое действие. Такое раздельное понимание рефлексивного принципа и рефлексивного состояния позволяет консультировать управляющих не по способам желаемых действий, а по способам системного мышления. Применительно к феноменам профессиональной культуры использование рефлексивной техники может не только повлиять на объем и на качество производимых мыследеятельностных операций, но также, при известных обстоятельствах, увеличить цену управленческой ошибки. В конечном счете, каждый технологически состоявшийся агрегат перерабатывает тот исходный материал, который в него поступает. Обратимся к типовым ошибкам, которые совершаются вне искусственно заданного управленческой системе рефлексивного контура, до его консультативного ввода в систему, или при непонимании пользователем истинных возможностей, которые предоставляет ему рефлексивный контур: К упомянутым ошибкам относятся:

—   ограничение непосвященных, то есть — планируемое, ожидаемое или заложенное в качестве идеи при наборе персонала ограничение наемных исполнителей в их праве на отработку своих личных или своих групповых интересов, а стало быть, и на рефлексию интересов, а также и на развитие средств их удовлетворения;

—   концептуализация объекта управления, то есть — пристальное внимание к тем обстоятельствам и фактам, которые подтверждают систему сложившихся взглядов субъекта, или имеющийся в его распоряжении объяснительный принцип, и столь же последовательное игнорирование всего того, что избранную концепцию не подтверждает;

—   утилизация культуры, выражающаяся в попытке дифференцировать, то

есть – административно разделить «нужные» и «ненужные» линии единой программы развития объекта, способствуя тем самым углублению кланово-корпоративных противоречий на новом, теперь уже рефлексивном уровне управления (методологи уже много лет предупреждают так называемых «чистых» оргконсультантов по поводу проблемы безответственного «осредствления негодяев»).

Ограничение непосвященных, концептуализация действительности и использование культурных достижений в докультурных целях — все эти

феномены отнюдь не являются принципиальной новацией в истории культуры. Традиционной реакцией на подобную культурную феноменологию (которая почти всегда проявляется еще и по вполне объективным внутрисистемным причинам) давно стала резонерская или даже морализаторская реакция. В общественном сознании имеется даже некий эталон для производства публичных заклинаний этического толка. Такой эталон давно существует вместе с соответствующей монополией исполнителей на кликушеский стиль произносимого ими назидания или нравоучения. Технологические возможности, которыми располагает имитационно-игровое моделирование, позволяют снять проблему неадекватной реакции. Сделать это удается за счет психологического ресурса, которым располагает система управленческой деятельности пользователя.

Замечу, что попытки, предпринимаемые присутствующими на консультативной акции начальниками, направленные на конъюнктурную утилизацию всего рефлексивного пространства игровой модели в ходе ее развития встречаются часто. При том — чем модельнее конкретная игра по отношению к управленческим коллизиям, которые как бы остались за ее рамками, тем более откровенны попытки ее административной утилизации. Но участники акции эти попытки анализируют в качестве всего лишь очередного игрового хода. Это позволяет предотвратить или снять кликушескую реакцию и выработать конструктивное противодействие. Культурное противодействие закрепляется в данной системе производственных отношений применительно к данной конкретной экономико-правовой и кадрово-квалификационной природе организации или предприятия. Такое противодействие закрепляется в системе технологически — на уровне коммуникативных приемов и культурных норм. Тем самым я утверждаю, что с помощью рефлексивных технологий процессуального консультирования удается решать не только сложные задачи управления и развития, но еще и снимать по ходу выполнения этой работы серьезные морально-этические последствия ее технократической глобализации. Действуя, разумеется, локально. Основной ресурс сохранения культуры, таким образом, аккумулируется в ней самой. И ею же актуализируется на каждом последующем витке ее развития.

Для меня консалтинг имеет вполне самостоятельное значение. В первую очередь — в технологическом смысле. Поэтому история хождения «в предмет», то бишь – в менеджмент, есть история компромисса. Способность к компромиссам тестирует (если не уничтожает) профессионала более, чем что-то иное. Системные представления, интеллектуальные амбиции и даже благоприобретенные коммуникативные техники подвергаются суровому испытанию. Вульгарное в своем прагматизме самоопределение (например, «я ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный») не спасает от печального финала («любовная лодка разбилась о быт»). А действительно, техника управления общением и виртуозные приемы построения работающего рефлексивного пространства — это все же цель или средство? И если средство, то средство чего?

Все получилось. Очередной консультативный проект завершен. Клиент упрочил свое положение на рынке. Преодолел внутрикоманд-ный кризис и преуспел в избранной стратегии развития. Развития своего и своего бизнеса. Преуспел в избранной с моим (или с Вашим?) участием стратегии. Еще лучше – клиент победил на выборах. Стал очень большим начальником. Не настала ли пора мудрому Хирону вкусить двумя имеющимися в наличии желудками от трудов праведных неутомимого Геракла? Тем более, наш герой щедр и благодарен. Уже щедр и пока еще благодарен. Давайте порассуждаем о миге удачи и о содержании предоставленной возможности.

Если не обращать внимания на историю развития профессионала и его профессии, то феноменологически менеджер от консультанта отличается только (только!) наличием властных полномочий.

Само вхождение консультанта в организацию, даже в качестве исследователя, есть некая неоговоренная условность. Она воспринимается персоналом, как прихоть начальника. Такая прихоть обычно бывает чревата разными дилетантскими гадостями типа «кадрового аудита» или блаженной памяти узаконенным доносом, под маркой аттестации персонала. Эти ожидания есть прямой продукт неделикатности моих номинальных коллег, сотворенный ими еще до того, как они, согласно более поздним веяниям, занялись PR, лайфспрингом и иными НеЛеПостями. Персоналу отлично известно, что незаменимость «работяг» для шефа не секрет. Как и то, что все бездельники в системе защищены личными связями с ним же или с хозяином.

Другое дело — тот же консультант, наделенный властными полномочиями, статусом зама или просто ведущего специалиста. Эти доводы я не раз слышал и не раз сам приводил. Но стоило кому-нибудь из моих коллег (и дважды — мне самому) пересечь сей малозаметный для постороннего глаза Рубикон, разделяющий свободную территорию ответственной мысли от империи искусства возможного, дилемма переформулируется. Теперь она звучит жестко и непреклонно — или навсегда туда, или, хоть на время, — обратно. Каждый консультант сделал или делает свой выбор сам, и я не вправе его судить. Но профессионального консультанта «слушаются» больше, чем начальника, и лучше, чем начальника. Консультанта, который стал начальником, не «слушаются» вовсе — до тех пор, пока он не перестанет быть консультантом. То есть, пока административный императив не вспучит его волю и страсть к подавлению. Пока не выветрятся системные представления и любопытство к иной точке зрения, даже если таковая опирается на другой опыт, меньшую компетенцию и не высказывается в манере агрессивного вождизма. То есть, пока система не поглотит независимого мыслителя и социального технолога и не превратит его в хорошо или не очень, но зато постоянно оплачиваемого функционера. Как писал Н.В. Гоголь в «Мертвых душах», «могила … милосерднее ее, на могиле напишется: «Здесь погребен человек!» Но ничего не прочтешь в хладных, бесчувственных чертах человеческой старости»(1).

Чего же было огород городить и строить духовную карьеру ранее кооперативной квартиры, если административные судьбы делаются проще (правда, начинать их надо бы пораньше)? Авось и интеллектуальное развитие пошло бы по колее, на которой сейчас не мучили бы никем не востребованные накопления. Не сплошь положительные, конечно. И не был бы дом завален еще никем не читанными, но уже устаревшими изданиями. И не смешили бы лекции по философии бизнеса, которые неофитам системы сетевого маркетинга сейчас читают вчерашние слесаря и автокарщики. Этим парням повезло разбогатеть не приходя в сознание за счет нижних слоев пирамиды. Поэтому урчание собственного сытого желудка они совершенно искренне принимают за работу напрочь отсутствующего мозга. Они и рассказывают обираемым ими людям, как хорошо и поучительно ездить в чужие страны за чужой счет и чувствовать собственное «поумнение» (цитирую дословно) при чтении Джима Ронна и при каждом звуке открываемой кормушки…

Но прочь сомненья. Коллега сделал выбор. И явился в офис клиента в новом качестве. Мы не будем унижать его участием в конкурсе замов на право ношения автомобильного номера, максимально близкого к номеру автомобиля шефа. То же — кабинета, мебели, номера и качества телефона, участия в престижных командировках в иные миры. Не этим жив человек. Хотя то, что сказывается на вашем статусе (а что, как не распределение благ — вы не на методологическом семинаре, чай), то неминуемо скажется и на вашем месте в команде, на очередности получения информации и на праве «доступа к телу». А это уже не аксессуары. Это уже возможность своевременно и адекватно реагировать. То есть — возможность соответствовать. Возможность быть компетентным. Вы еще не выпали из системы интеллектуальных и духовных ценностей одного мира, но уже погрузились в материально-физическое бытие субъекта, который обитает в мире ином. «Зачем от юных нег и дружбы простодушной вступил он в этот мир, завистливый и душный для сердца чистого и пламенных страстей? Зачем…» — писал юный провидец собственной и нашей судеб. Действительно — зачем? Зачем врачу синдром пациента палаты №6?

В суровые времена судьба милостиво предлагает человеку выбор — отказаться от профессии (культуры, веры, языка) или отказаться от шанса на конвертацию. От элементарных жизненных благ, то есть. Поменять право первородства на чечевичную похлебку. Задержимся на этом моменте. Тот, кто занят выживанием и только, — он таких проблем не знает. Ему и на этой стороне коварной реки забот хватает. Тому, кто ее уже перешел, — ему просто уже нельзя сомневаться никак. Все наиболее существенное свершается в душе человеческой до переправы, еще на этом берегу речки с рычащим от неизбежности и безвозвратности названием. Остановимся на Рубиконе. От чего нужно избавиться на этом берегу и что нужно обязательно сохранить на том, вне зависимости от результатов выбора?

Звонит коллега из Одессы. Один заказчик выплатил в виде аванса 17% суммы договора. Остальное — по результатам, которые он оценит в лучшем случае через два месяца. Второй заказчик — покрупнее. Он переведет 30% своей суммы договора недели через две. Тогда — еду на игру через три недели. Хоть долги отдам. Это — наш берег. На том берегу два бывших консультанта, сделавших карьеру в качестве банковских менеджеров, составили протекцию. Меня через неделю ждут с солидным окладом в крупном объединении. Хороший пас, но — в «предмет», увы. Еще год назад я оставил одному из них дарственную надпись на своей книге: «Обитателю структуры X от носителя функции Y». Это потому, что на жизнь при встрече жаловался не я, эмигрант, живущий случайными заработками от договора к договору, а он — вице-президент крупнейшего финансового дома. А теперь вот как — помогает спуститься на свой уровень.

Мне из собственного опыта известно — переправа в обратную сторону не работает. Проблемы менеджмента решаются в культуре коммуникаций. А на той, «предметной», стороне эта культура изредка используется в косметическом качестве, и непреложность этого закона тем очевиднее, чем агрессивнее маркетинг обратной. Есть, правда, еще 3—4 консалтинговых предложения. А это еще полгода содержательной жизни и новые планы ее достойного развития. Может, «задержимся на цифре 37, коварен Бог, вопрос ребром поставил — или-или?» — вопрошал В. Высоцкий…

Год 1991-й, Одесса. Впереди — несколько трудных игр на КАМАЗе. Нужно изловчиться и не снизить уровень работы на Леншвейпроме, работая двумя составами игротехников. Поэтому — учу молодых. Самый сложный момент в диагностике — это когда вы только начинаете интервью на объекте. Весь проект, цели диагностики, перечень вопросов и критерии качества работы — у вас в голове. Никто вас здесь не проверит. А люди «сидят» в своих представлениях, в своих обычных делах, и вытягивать их оттуда и трудно и как-то неловко. Безделица какая — вы пришли им жизнь поменять, а они текут по ней мимо вас и не видят никакого смысла в глобальных переменах, на которых собаку съела ваша консультативная фирма. И вот тут нужна внутренняя пружина, нужен кураж — они о чем, а мы о чем? Вся культура вашей профессии — внутри вас. И она не дает пасовать перед обыденностью и рутиной каждого часа в жизни каждого сидящего в своем «предмете», в колодце своих норм и правил человека. Вы Робинзон, а им быть трудно…

Год 1988-й, Уфа. Блестящая десятидневка на Уфимском моторостроительном производственном объединении Минавиапрома. Качественные процессуальные результаты в 55-тысячном оборонном монстре. В группе перспективного планирования на доводке результатов — вопрос от весьма много сделавшего для себя после игры инженера из отдела АСУТП (он, судя по всему, весьма склонен к ипохондрии): «Ю.Л., почему на ваших командно-штабных учениях так много жертв?»

Не вижу смысла отрицать справедливого обвинения, но пытаюсь вернуть выпад: «Это были не учения. Это путешествие на братскую могилу. Мы — группа реаниматоров. Количество вернувшихся к вполне осмысленному существованию устраивает? Или будем считать процент не желающих воскресать?» Оппонент невесело ухмыляется. Мой экспромт опирался на позицию. А его заготовка — на отсутствие таковой. При извечном духе противоречия. Отсюда и результаты.

Год 1990-й. Север Тюменской области. Игра со строителями из Надыма. Из выступления руководителя стройтреста, который всю игру называл нас умышленно «агротехниками». Он интересный человек, патриотически относящийся к своим северянам и к Северу. В Надыме у него родилось шестеро детей. Вот его слова: «Спасибо за то, что наш концлагерь посещаемый».

Год 1996-й. Игра под Москвой с «Крыльями Родины» – очень тяжелый процесс столкновения рыночных и номенклатурных интересов в аэрокосмическом центре России. Осколки от этого столкновения долетели до Кремля. Надпись на фотографии, где из стратосферы автор надписи, знаменитый испытатель, заснял дозаправку на сверхзвуке: «Спасибо за то, что обучили нас летать…» Не скрою, от человека, который десяток раз катапультировался из пикирующей машины, приятно слышать.

Год 1989-й. Огромное оборонное предприятие. Ранняя весна. Скованное льдом водохранилище на Южном Урале. Игровая площадка шестого дня девятидневной игры. На уровне рефлексивных контекстов действия группы откровенно и четко промоделировали способы хищения иструмента ее лидером. Это до него поняли все 140 участников. Его признание: «С вами не надо было играть — это был лучший способ не проигрывать». Мой ответ: «Вы сыграли свою жизнь, вот и все. Здесь не делаются следственные эксперименты. Здесь каждый живет ту жизнь, на которую способен».

1998 год, август. Игра с крупным торгово-производственным холдингом, который специализируется на пиковых сезонных продажах. База под Тарусой, на Оке. Неимоверная жара. Игра окончена. Прорвавшиеся к сокровенным смыслам и ответственным действиям игровые группы продолжают напряженный игровой процесс. Вывалившиеся из игры деструкторы (они уйдут через месяц из системы по собственному желанию) ищут автобус, чтобы все это как можно быстрее кончилось физически. Игротехники — в восторге. Модель системы отношений абсолютно прозрачна, перспективы участников очевидны. Вопроса о продуктивности работы консультанта нет даже у неудачников игры.

1990 год, Башкирия. Игра на Нефтекамском «Автосамосвале». Итоговый пленум. Доклад зама по экономике. Он весь процесс прожил, мужественно сражаясь с инновационной программой, которая поддерживалась игротехнической командой. Человек старой закалки, он не согласен с нашими принципами управления и сознательно использовал игру как арену борьбы с нами. Итоговый тезис: «Вот структура управления, в которой я вырос и живу. Вот новая, родившаяся здесь, на этой базе. Будущее — за ней. Но меня в ней – нет…». Приехавший «принимать работу» крупный начальник шепчет мне на ухо: «Вот такой фокус со мною вам бы никогда не удался». Я искренне отвечаю: «Это правда. В игре поражение – это шанс выжить. А неучастие – шанс не родиться».

1999 год, Москва. Телефонный разговор с посредником. Он: «Чтобы вы хорошо продавались, вам осталось только чуть-чуть диверсифицировать метод вширь — до тренинга продажи и кадрового аудита». Мой ответ (четыре месяца без заказа, кириенковский Дефолт Абрамович Импичмент потравил всю клиентуру как мух): «Благодарю вас, я уже диверсифицировал его вглубь настолько, что его появление на том поверхностном рынке, какой я вижу, никуда не ведет. Диверсифицировать вширь придется какой-нибудь другой метод».

1993 год, январь, учебный центр в поселке Нарвал под Гаагой, Голландия. Итоговое заседание российско-голландского ворк-шопа по кроскультурной программе консалтингового сотрудничества (Bridge-Project по заказу комиссии европейских сообществ). Обязательное выступление всех участников. Мое адресовано в первую очередь москвичам: «Bridge — это мост, очевидно. А мост, тем более кроскультурный, нужно строить поперек разделяющей нас реки. Не боясь с нею войти в конфликт. Если строить мост вдоль реки, как это имело место здесь, то милые отношения сохранятся, но каждый останется на своем берегу».

Март 1993 года, Одесса, игра с коллективом сталепроволочно-ка-натного завода, 10-я станция Большого Фонтана, заводская база отдыха. Из выступления по итогам игры игротехника: «Вам пришлось прожить модель неизбежного падения экономического могущества завода. Но вот четыре варианта крутизны падения и вот отработанные вместе с вами конкретные процедуры, обеспечивающие вариант наиболее пологого снижения». Ответ гендиректора: «Все эти мероприятия, спасибо консультантам, останутся как игра, а дома мы о них подумаем. В конечном счете, может быть, нас еще на корню немцы купят…»

Спустя год он признал, что с точностью до недели «Сталкер» предсказал все признаки самого крутого варианта падения, если ничего из сыгранного после завершения консультативной акции не делать…

Август 1999 года, Москва. Я получил перспективный и дорогой заказ от мощной

финансово-промышленной группы. По нескольким объектам — антикризисное управление, смена команд, поиск и адаптация топ-менеджеров. Есть еще несколько предложений. Наконец-то всерьез занялся банковским менеджментом — давно мечтал. Депрессия кончилась. В стране — чехарда предвыборных «рокировок» в правительстве. А я – ангажирован. И слава Богу?

Третью неделю ищу «свою» проблематику в банке. К ужасу своему — не вижу. Кто только не вывозил их на проектные и игровые семинары… А я не вижу управленческих проблем, по поводу которых возникают сложности кланово-корпоративной интриги. Это не случайно. И не случайно, что банки до сих пор ни разу всерьез ко мне не обращались. Банки в России (я не имею в виду ЦБ) — это не меняльные конторы СССР. Но это пока что и не финансовые инструменты. Это место, оргформа легитимизации. Место, где жизнь «по понятиям» согласовывается с жизнью по законам. Клиенты со времен ваучерной приватизации работают не со структурами, а с конкретными людьми. Топ-менеджеров на должность ищут «под функционал» и «со связями», то есть вместе со своей клиентурой. Консультант для такой деятельности — это тот, кто обеспечит приток клиентов, а не сделает PR-педикюр председателю совета директоров.

Скорее всего, допуск к решению глобальных проблем бизнеса ФПГ лежит через «расшивку» узких мест на конкретных объектах и через выращивание методологических «провайдеров» системодеятельностной культуры внутри команды клиента.

Не исключено, что для отработки такой программы придется на время сменить статус и обзавестись должностью. И опять — та же проблема кроскультурного свойства.